Многие писатели XIX века обращались к сказовой форме повествования — и среди них М. Шолохов, К. Федин, В. Маяковский. В ряде «несказовых» произведений обнаруживается присутствие сказовых элементов. Например, в «Чапаеве» Д. Фурманова явно ощущаются стилевые приметы сказового повествования. Вспомним рассказ Чапаева о случае в Карпатах во время войны 1914 года, когда из-за паники погиб почти весь отряд… В ранних произведениях Л. М. Леонова сказовая манера становится средством речевой социальной и психологической характеристики героя. Леонова привлекали люди с нелегкой судьбой, привязанные к прошлому лишь в силу будничных привычек. Потеря родины стала для них настоящей трагедией, ибо та родина, которая существовала в их представлении и которую они понимали, ушла в небытие, а новая — реальная — была для них непостижимой. В таком свете предстают перед нами, например, герои рассказа «Бурыга». Жизнь лесных «окаяшек» катилась по ровной дорожке, пока не «запели топоры», «хряснули весело», «пошли гулять-целовать», «встал на бору железный стон». «Железное» подняло «окаяшек», разнесло их кого куда. Испания, в которую Бурыга попадает, страна чисто условная, как недостоверны и его приключения у испанского графа, испанской купчихи и немца Бутерброта. Вот он «в сюртуке ходит», «волосы бобриком стрижет», а «серыми мутными утрами, когда зашевелится в бесьем сердце лесная тоска, ворует рюмками у Бутерброта коньяк». «Лесная тоска» и выступает в леоновском произведении как ведущий мотив. «Я, Шарик, домой хочу идти… Туда, — говорит Бурыга. — Не то, что у вас тут… у нас по-другому… Тебе, Шарик, не понять… Я туда пешком пойду». И Бурыга уходит в родные места. Даже ночь помогает ему, она обещает его «в тьму закутать», где нужно — на крыльях пронести. Фольклорные мотивы усиливают изображение духовной обреченности персонажа. Настроение рассказа, созданное массой сказочно-бытовых деталей, усиливается концовкой… «В ту ночь до утра выл Шарик на дворе… И выл, и выл, не давая городу спать, не давая тишине землю сном окутать… Понятно, собачья тоска — не фунт изюму!» Фантастический образ лесного существа Бурыги представляет собой воплощение тоски по родине.
В целом сказ не исчерпывал стилевые поиски литературы 20-х годов. Тем не менее он влиял на художественный ландшафт. Русский литературный сказ одно из оригинальных явлений мировой культуры.
Огромное значение для становления нового литературного сказа имело произведение Сергея Есенина «Песнь о великом походе». Над Россией, не успевшей еще залечить глубокие раны, нанесенные первой мировой и гражданской войнами, зазвучала песнь, в которой тесно сплелись история и современность.
«Песнь о великом походе» вобрала в свою сюжетную канву главнейшие события почти двух веков. Здесь мы имеем пример счастливого слияния поэтического «я» с миллионными массами. Устами певца как бы ведут сказание непосредственные участники далекой и близкой истории, цепочка описываемых событий тянется от деяний Петра Великого и его сподвижника Лефорта до сражений красных питерцев под Лиговым, до боев революционных полков с Калединым, Колчаком и Врангелем. Источник творчества подлинного художника в народе.
Если мы сопоставим «Песнь о великом походе» с лермонтовской «Песней про царя Ивана Васильевича…», то найдем много общего в их манере сказывать, в их словесных узорах, поражающих своей народностью и строгостью отбора устно-поэтических традиционных образов. Не случайно современник Лермонтова Н. А. Бестужев в письме к брату из Петровского завода 4 июля 1838 г. отмечал, что главное достоинство «Песни про царя Ивана Васильевича…» состоит в умении поэта «передавать народность и ее историю».15
На первой же странице есенинского сказа склад и слог отчетливо выявляют колорит образного живого просторечия: «непутевый дяк», «стал быть», «уж и как у нас, ребята». При этом просторечие нигде не питается словами и оборотами, стоящими за чертой литературного языка и общедоступности; это именно живой разговорный народный язык с его неисчерпаемыми словообразованиями, с его веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе «лица необщее выражение».
И тут поэту приходит на помощь животворное просторечие с его неисчерпаемостью словообразования, с его незатасканными оборотами, веселыми интонациями, сразу придающими и отдельному слову, и всей строке, и целой фразе «лица необщее выражение». В контексте сказа так уместны «миляги», «тараканы, сверчки запечные», «дрохва (дрофа) подбитая». Или: «По Тверской-Ямской под дугою вбряк», «И навек задрал лапти кверху дьяк», «У него, знать, в жисть не болят бока». Здесь народный говор, просеянный сквозь сердце поэта и его чуткий слух, предстает перед нами во всем своем цветении. Как умельцы сталевары сплавливают воедино разные металлы, чтобы затем получать новые марки, так и поэт-сказатель разнородные, на первый и неискушенный взгляд, словесные и стилевые породы превращает пламенем художественного дарования в нечто однородное и уже незабываемое, не подлежащее пересмотру и переделке:
С подлинно артистическим мастерством ввел поэт в свою эпопею чисто сказочный традиционный зачин. Прозаическая строка, взятая целиком из сказки, как бы заново родилась на свет и зазвучала совсем по-другому. Привитая к необычному для нее строю, она хорошо прижилась, как приживается привитая умелой рукой садовника веточка культурного садового растения к дичку. Прижилась, пошла в рост, зацвела и принесла плоды.
А рядом с ней на том же дичке опушилась зеленой листвой и другая ветвь — на этот раз принесенная из былинного сада-виноградника:
Пивное ведро изготовлено здесь из того же злата-серебра, из которого певцы-былинники во времена давние ковали винные медовые чаши для святорусских богатырей, чаши вместимостью в полтора ведра и больше.
И вот к богатырскому дыму с непобедимой заставы уже льнет дым костров красных партизан. В речь и образы, осветленные и проверенные временем, врывается голос новой эпохи, голос рабоче-крестьянских масс, пришедших в невиданное.
В напевно-величавый гуслярский лад вплетается стремительная частушка XX века с ее торопливо-лихорадочным ритмом, имеющим что-то общее со стуком станка, с рокотом мотора, с бегом машины.
Ритмы разных исторических эпох могут слиться в единое художественное целое, воплотиться в самобытном неповторяемом произведении, если художник стоит вровень со своим веком, если миропонимание и мироощущение его озарено передовыми идеями времени.