Наряду с известными мастерами жанра сказа прошлого века П. П. Бажовым и М. Х. Кочневым следует назвать северянина Степана Писахова, писателя и живописца. В своих пейзажах и сказах он изобразил таинственно-фантастическую красоту русского Севера. Он — фантазер, лирик, влюбленный в скромные краски скудной тундровой природы, однообразной серой водной глади. При этом он психологически тонко передает одинокость человеческой души, покоя и гармонии с природой полярного безмолвия. Эту томительную одинокость Писахов воплощает во много раз повторяемых сиротливо возвышающихся айсбергах и соснах, в деревянных церквушках и крестах, в легкокрылых парусниках, одиноко парящих в дымке тускло мерцающего холодного горизонта. Во всем пейзажном творчестве художника Писахова чувствуется давление природы на человека.

Быть может, по контрасту так кипуча, так обворожительна и раскованна стихия его литературного слова, излетающего из родников народной речи. А как сам автор оценивал свое литературное творчество? В письме к известному писателю Ивану Соколову-Микитову он отмечал (30 августа 1949 г.): «Сказки не то, что писать о чем-либо знаемом. Там только надо обсказать. В сказке часто не знаю, как повернется узор. Сколько соблазнов! Будто зазывают в разные закоулки, полянки. Бывает, что плету одну, а рядом вьется другая сказка. Иногда теряется, а порой и попутно удается на бумагу уложить. Пока сказка вьется, пока вся еще не сказана, узор еще не совсем готов и нет последнего слова, сказка хрупка. Законченную торопятся назвать народной!..» Сочинять и сказывать сказки он начал рано, но записывал редко. Его дед Леонтий родом из Пинежского района был сказочник. Записывать его сказки никому в голову не приходило, но он прослыл как большой и искусный рассказчик. На промысел Леонтия брали сказочником.

Свои сказки (сказы) Степан Писахов нередко писал «с натуры», наполняя их вымыслом, сдобренным юмором. Вот: «Один заезжий спросил, с какого года я живу в Архангельске.

Секрет не велик. Я сказал:

— С 1879 года.

— Скажите, сколько домов было раньше в Архангельске?

Что-то небрежно-снисходительное было в тоне, в вопросе. Я в тон заезжему дал ответ.

— Раньше стоял один столб, на столбе доска с надписью:

Народ ютился кругом столба.

Домов не было, о них и не знали. Одни хвойными ветками прикрывались, другие в снег зарывались, зимой в звериные шкуры завертывались. У меня был медведь. Утром я вытряхивал медведя из шкуры, сам залезал в шкуру. Тепло ходить в медвежьей шкуре, в мороз — дело постороннее. На ночь шкуру медведю отдавал…

Можно было сказку сплести. А заезжий готов верить. Он попал в «дикий север». Ему хотелось впечатлений».

Много ли мы знаем поэтических родников, из которых бы вот с таким сказово-серебряным журчанием выливались кипучие струи истинного народного юмора? Вообще сказывание всегда отличало народное остроумие, едкий сарказм, певучее изложение событий и сопряжение в одном смысловом ряду, казалось бы, не сопрягаемых логических понятий и явлений… Контрастность, несовместимость образов и явлений придают сказам занимательность, большую силу поэтического иносказания. Вот отрывок одного их них («Не любо — не слушай»). «А на том берегу всякая благодать, всякое благотворение… Семга да треска сами ловятся, сами потрошатся, сами солятся, сами в боки ложатся. Рыбаки только бочки к берегу подкатывают да днища заколачивают. А которая рыба побойчей — выпотрошится да в пирог завернется. Семга, да латусина ловчее всех рыб в пироги заворачивается. Хозяйки только маслом пироги смазывают да в печку подсаживают. Белые медведи молоком торгуют — приучены. Белые медвежата семечками и папиросами промышляют. Птички всякие чирипикают: полярные совы, чайки, гаги, гагарки, гуси, лебеди, северные орлы, пингвины. Пингвины у нас не водятся, но приезжают на заработки, с шарманкой ходят да с бубном, а иные обезьяной одеваются, всякие штуки представляют… А в большой праздник да возмутся пингвины с белыми медведями хороводы водить, да еще вприсядку пустятся, ну, до уморенья! А моржи да тюлени с нерпами у берега в воде да поуркивают — музыку делают по-своему».

Отметим, что в сочинениях сказового плана повествователь полновластный распорядитель вымысла, и властелин над теми поэтическими сокровищами, которые добыты из глубин океана народного. Но за повествователем искусно скрывается писатель… Элемент сказочности и придает литературному произведению любого жанра особую прелесть оригинальности, составляет его нарядную сторону. Ведь сказка, если вдуматься, — это светлая надежда, мечта, а без мечты и надежды жить невозможно.

В двадцатые годы формируется эстетический идеал и задачи искусства, осознающего себя новаторским по духу и содержанию. Вместе с тем не прекращается борьба как с откровенными и прикровенными идейными противниками, так и со сторонниками левацких воззрений, равно как и догматиками различных оттенков. В то же время шел напряженный творческий поиск новых форм и средств, которые гармонировали бы с главными тенденциями и задачами эпохи. Вопросы участия искусства в преобразования мира в эту пору частично совпадали, что позволяет уяснить, почему, например, представители авангарда пытались участвовать в революции, претендуя, правда, на главенство в художественной сфере. Вместе с тем внутри того же авангарда, включавшего в себя различные «измы» буржуазного толка, происходил процесс поляризации тенденций. Но жизнь постепенно входила в свое русло — в результате передовые мастере сближались с революционным искусством или покидали группировки, с которыми было связано начало их творческой деятельности. Словом, внутри самих группировок образовывались подчас весьма противоположные полюсы. Например, К. Федин, Н. Тихонов, Вс. Иванов, с одной стороны, и Л. Лунц, отчасти М. Зощенко — с другой; В. Маяковский, Н. Асеев, С. Кирсанов, с одной стороны, и Н. Чужак, О. Брик — с другой и т. д… Подобное размежевание приводило к распаду того или иного «изма», что характерно для судеб экспрессионизма, футуризма и других менее известных течений.

О плодотворности творческих их усилий свидетельствует влияние произведений на общественную жизнь. Не будем перечислять имена известных писателей и популярные среди широкого круга сочинения. Наша задача определить общее направление творческого процесса, диалектику российской словесности, характеризующуюся последовательностью в отстаивании созидательных начал жизни.

Нелегко давались первые шаги по неизведанным тропам строительства нового искусства, которые были извилисты и трудно одолимы. Речь шла об искусстве совершенно нового типа — народном искусстве. Естественно, были срывы, ошибки, заблуждения и распри между разномастными писательскими объединениями и группировками. Об этом красноречиво говорят писатели старшего поколения в своих книгах и автобиографиях, а также сборниках статей («За тридцать лет» А. Фадеева, «Писатель, искусство, время» К. Федина, «О литературе» А. Сейфуллиной, «Современники» Ю. Либединского и других).

Вот, к примеру, свидетельство Б. Лавренева, примыкавшего в молодости к футуристам. Близко столкнувшись с жизнью и солдатами в первую мировую войну, он понял, как далеко от действительности футуристы с их мелочными претензиями и тупым высокомериям. «Я, — отмечал он, — с отвращением вспоминал мелкую клоунаду футуристических скандалов, мышиную возню литературных стычек. Какими непотребными стали в моем сознании полосатые кофты и размалеванные морды, игры в стихотворные бирюльки перед величием молчаливого беззаветного и великого ратного подвига народа!» Позже, в 1918 году, в Москве, продолжает писатель, он вновь попал в среду футуристов: «Странной и дикой показалась мне она в это время. Постоянно бывая во всяких литературных притончиках, вроде «Кафе футуристов», «Стойло Пегаса», «Музыкальная табакерка», я с удивлением видел, что мои бывшие друзья и соратники, как французские Бурбоны, ничего не поняли и ничему не научились. Я видел те же клоунские гримасы, эстетские радения, слышал заупокойное чтение лишенных всякой связи с жизнью страны стихов, грызню мелких самолюбий в погоне за эфемерной славой…Атмосфера литературной Москвы 1918 года была настолько отвратительна для меня, что осенью я ушел с бронепоездом на фронт».16