Катерина Ивановна рассмеялась.

— Прекрасно живет. И если б я не знала, какой ты хороший человек, обиделась бы. Чего ты к моим привычкам цепляешься? Поехали дальше. Факт привлечения Дмитриевым родственницы в качестве автора. Он не отрицает этого.

— Он-то не отрицает! Но Серова профессиональный драматург, член Союза писателей, уже пять лет сотрудничает с телевидением. При чем тут Дмитриев?

— Но он женат на сестре мужа Серовой. Надо было отказаться от ее услуг.

— Что ж ей, без работы остаться?

— Не спорь, Вахтанг! Факт есть факт. Его не оспоришь. Последнюю передачу он сам лично ей заказал.

— Только шарик со всех сторон шарик, — задумчиво проговорил Вахтанг, — а любой другой предмет можно рассматривать в фас, в профиль, сверху, снизу. И каждый раз он будет выглядеть по-разному.

— И всякий раз это будет один и тот же предмет, — парировала Катерина Ивановна. — Далее. Смирнов не отрицает, что он сказал на собрании: «Не будем заниматься рвачеством». И в протоколе это зафиксировано.

— Он же объяснил нам, что совершенно не думал, что эта фраза оскорбит кого-то.

— Должен был думать. На то он и руководитель. И Зайчикову сказал: «Я вас не держу». Нужно выбирать выражения. Вообще факты грубого неуважительного отношения к подчиненным есть. Я записываю…

Вахтанг молчал.

— Ты чего молчишь?

— Я не буду это подписывать!

— Какой ты все-таки упрямый, Вахтанг. Каждый раз, как сойдемся с тобой, то не работа у нас, а баталия. Ведь факты! Куда от них денешься?

— Это не факт, а донос!

— Не горячись! Дальше. Смирнов и Дмитриев родились в городе Козельске.

— Слушай! — воскликнул Вахтанг. — Ты где родилась?

— В Туле.

— А я в Ереване. А в общем, как в песне, «наш адрес Советский Союз!». Все это, Катерина Ивановна, ерунда. Стыдно говорить обо всем этом. Я вообще считаю, что заявление Ильюшиной и Короедовой яйца выеденного не стоит. Так и надо доложить на бюро райкома партии.

— Можно подумать, что Смирнов и Дмитриев тебя околдовали.

— Дело не в них. Эти дамы если не клевещут на руководство, то оговаривают его. А большая часть коллектива высоко оценивает их работу.

— Между прочим, и в заявлении и в разговоре Ильюшина с Короедовой утверждают, что многие сотрудники не говорят правду, боятся расправы за критику.

— Да перестань ты, Катерина Ивановна! Первый год мы с тобой, что ли, письма да заявления проверяем? Что-то не было такого, чтоб весь коллектив от страха врал. Это они крепостные, что ли? Чего бояться-то?

— Мы не можем с тобой сбрасывать со счета тот факт, что письмо подписано партгрупоргом.

— Вобла она сушеная! Прости мою душу грешную! — проворчал Вахтанг. — У нее на физиономии написано безразличие…

— Ты говори, да не заговаривайся. С какой стати она должна тебе улыбаться?

— Она же женщина!

— Женщина. И серьезная… А положение в редакции не простое. А она, кстати, отвечает за атмосферу в коллективе.

Они еще долго спорили, потом наконец подписали справку, которая, если разобраться, получилась какая-то расплывчатая. И Катерина Ивановна и Вахтанг Гигунц оба были недовольны ею.

Тут надобно открыть один маленький секрет: у Катерины Ивановны было довольно сложное положение: много лет назад она работала с Ириной Васильевной в одной многотиражке и даже дружила. Потом их служебные пути разошлись, и встречались они лишь случайно.

Познакомившись с заявлением и увидев подпись Короедовой, она, пожалуй, несколько растерялась. Потом решила отказаться, сославшись на давнее знакомство с Ириной Васильевной, но побоялась, что сочтут, что приятельские отношения для нее могут оказаться выше принципиальности, что она может ради бывшей подруги покривить душой. А Катерину Ивановну собирались взять инструктором в горком партии, она очень стремилась к этому и не хотела, чтоб в отношении ее возникли какие-либо сомнения.

Но так уж устроен человек: Ирину Короедову она знала давно и только с хорошей стороны. И естественно, что ее слова у Катерины Ивановны вызывали доверие. В принципе она была человеком честным и справедливым, но факты, приведенные в заявлении, можно было толковать и так и эдак.

Решение, к которому пришла комиссия, все-таки очень беспокоило Ильюшину, хотя Короедова была настроена вполне оптимистически.

Галина Петровна решила поговорить с Артемом Ноевым, позондировать почву. Войдя в кабинет, она застала его сидящим на подоконнике и разговаривающим по телефону. Ноев пытался что-то объяснить, но собеседник, видимо, не слушал и бубнил что-то свое. Ноев уже несколько раз вытирал платком вспотевшую лысину.

— Уф! — сказал он, положив наконец трубку. — Один такой зануда сокращает жизнь человека минимум на два часа.

— Что решила комиссия, не знаешь? — спросила Галина Петровна своим ровным голосом.

— Садись, в ногах правды нет, — предложил Ноев и сам сел напротив за стол. — Волнуешься?

— А что мне волноваться? Я считаю себя правой.

— Лично у меня с комиссией разговор был не слишком приятный. Вы перепрыгнули через голову партбюро, выразив тем самым к нам недоверие.

— Неправильно говоришь, — заметила Галина Петровна. — В заявлении ясно написано: Смирнова пригласил Жуков, согласовав кандидатуру с партбюро, то есть с тобой. Что же, значит, наш сигнал надо было к тебе обращать?

— Сигнал! — пробурчал Ноев.

— А что, Жуков недоволен?

— Он мне не докладывал. Между прочим, прежде чем строчить свои заявления, могли бы и посоветоваться.

— Устав не обязывает советоваться.

— Не понимаю, чего ты хочешь?

— Справедливости.

— М-да, — промычал Ноев. — Как Смирнов настроен?

— Ты у него спроси. Откуда я знаю?.. Придирался к Ирине, что не организовала передачу о новом кафе.

— А почему она не организовала?

— Потому что выяснила, что в этом кафе будет подаваться пиво. Зачем же пропагандировать злачные места, если принято решение о всеобщей трезвости.

— Да! — вздохнул Ноев. — С ума сойдешь с вами. Примирились бы, что ли!

— Мы что, дети? «Мири-мири навсегда, кто поссорится — тот свинья!» — Она поднялась и пошла к двери. Очередной шарик был запущен. Она пришла к твердому решению: зубами, ногтями — как угодно выгрызть место заместителя главного редактора.

Едва закрылась за ней дверь, Ноев снял трубку телефона и набрал номер Жукова.

— Виктор Викторович, есть сведения, что у Смирнова опять конфликт с Короедовой. Наверное, надо бы как-то разобраться. Мне поговорить, или сами?

Жуков поморщился: опять! У него даже зубы заныли. Сам того не желая, он понемногу начинал злиться на Смирнова. Жили тихо-спокойно, в мире-дружбе, а теперь сплошные склоки. Если везде перестройка идет с такими страстями, то, может быть, ну ее к ляху, эту перестройку. Он даже жалел, что согласился взять Дмитриева, редакция не готова к его новаторским замахам. Достаточно одного Смирнова, а заместителем надо было сделать Ильюшину. Она баба уравновешенная, людей знает, они прекрасно бы дополняли друг друга.

Жуков вызвал секретаршу, попросил приготовить две чашечки кофе и пригласить к нему Смирнова.

Прежде чем позвонить Алексею Петровичу, Лена набрала номер Ильюшиной.

— Галка, — зашептала она в трубку. — Он вызвал Смирнова и велел кофе подать.

Кофе председатель требовал лишь в крайнем случае, когда предстоял какой-нибудь задушевный и не совсем приятный разговор. Чашечка кофе традиционно являлась позолотой для пилюли, которой Жуков собирался попотчевать своего собеседника.

— Ну что нового, Алексей Петрович? — спросил Жуков, тщательно размешивая в чашке сахар. — Опять конфликт с Короедовой?

— Уже пожаловалась? — спросил Смирнов. — Можно закурить, Виктор Викторович?

— Только откройте форточку.

Смирнов открыл форточку, достал сигареты, повертел пачку и положил на стол. Курить расхотелось.

— Короедова не жаловалась… Но земля, как известно, слухом полнится.

— В сущности, конфликта не было. Открываю газету, вижу заметку об открытии кафе на Шоссейной улице. Спрашиваю Дмитриева: сняли? Не сняли. Почему? Короедова отказалась, говорит, там продают пиво! Вот, говорю, и прекрасно. Был повод поставить вопрос: если мы боремся с пьянством, то зачем такое красивейшее кафе под пивную отдали, когда у нас в городе столовых не хватает? Оказывается, Короедова решила сначала выяснить в горисполкоме, стоит ли так ставить вопрос, может быть, какое-нибудь указание было. И нечего, дескать, пороть горячку, открытие кафе — это не полет в космос. Вызываю Короедову, спрашиваю… — Смирнов вынул из пачки сигарету, закурил. К кофе он так и не притронулся. — Значит, спрашиваю: знает ли она, какие предприятия общественного питания предполагается открыть в этом году и чем там собираются торговать. Говорит — это не наше дело. Наше, говорю. Хорошо, отвечает, сделаем беседу с руководителями городской торговли. Все у нее по старинке. Совершенно не понимает — новое время, наша задача активно вмешиваться в жизнь, помогать, а не только констатировать факты. — Смирнов вздохнул. — Констатировать, Виктор Викторович, конечно, легче. И парад показывать легче. Два прихлопа, три притопа — думать не надо.

— Если вы, Алексей Петрович, — заметил Жуков, — именно так разговаривали с Короедовой, то, я думаю, это показалось ей грубым.

— Я не так с ней разговаривал, Виктор Викторович. Это я вам излагаю так — по-мужски. Я теперь политесу учусь. У своей жены. Она в химчистке работает, которая в городе первое место занимает и славится вежливым обслуживанием.

— Колючий вы какой человек, Алексей Петрович, — покачал головой Жуков. — И Зайчиков приходил на вас жаловаться, говорит, не желаете его передачу смотреть.

— В таком виде она не пойдет. Зайчиков снял концерт в клубе химиков, а в это время у входа была пьяная драка, поножовщина, одного рабочего парня тяжело ранили. Весь город только об этом и говорит. А дружинники, которые должны были за порядком следить, сами напились и тоже в драке участвовали.