— А что тут общего? — нахмурился Жуков.

— Это же один коллектив. Одни поют и пляшут, а другие в это время морды друг другу бьют. Зачем показуху устраивать? Сейчас нужен серьезный разговор о воспитательной работе на химкомбинате.

Жуков молча слушая его, тоскливо думал: «Ох, завела баба порося!»

— Не пора ли по домам? — спросила Ирина Васильевна, заглядывая в кабинет Ильюшиной.

— Еще есть кое-какие дела, — проговорила Галина Петровна. — Дай бог через час освободиться.

— Может, забежишь ко мне вечером? Разговор есть… А тут, по-моему, и стены слушают!

Галина Петровна кивнула. Жили они почти рядом. Только Короедова в доме улучшенного планирования, а Ильюшина в обычном, блочном.

Покормив сына и уложив его спать, Галина Петровна отправилась к Короедовой.

— Муж на рыбалку уехал, — сообщила Ирина Васильевна, — так что мы одни. Проходи в кухню. Я кофейку сварю. У меня и печенье хорошее есть.

Они вошли в уютную, чистую, красиво обставленную кухню — предмет зависти Галины Петровны. Когда еще надеялась выйти замуж за Олега, в своих мечтах она видела себя с ним именно в такой кухне.

Ирина Васильевна быстро сварила кофе, села напротив.

— Может, по глоточку коньячку? — спросила она и достала из шкафа початую бутылку и две крохотные серебряные рюмочки, вызолоченные изнутри. Спиртного Ирина Васильевна не любила, но в «глоточке коньяку» видела своего рода шик.

— Плесни!

— По глоточку! Знаешь за что? Но пасаран!

— То есть?

— Они не пройдут! Сведения из первого источника! У меня есть «Мальборо».

Обе почти не курили, но сейчас затянулись с удовольствием.

— Я все знаю точно, — начала Ирина Васильевна. — Справка в основном подтверждает наше заявление.

— Что значит в основном? — спросила Галина Петровна.

— Серые передачи — частично. Грубость Смирнова, его неумение руководить коллективом, родственные связи — все безусловно. Так что дела складываются неплохо. Еще глоточек?

— Нет, хватит. Голова разболится. Я не люблю коньяк. Откуда ты все это знаешь?

— С Катериной Ивановной мы когда-то вместе работали. И она прекрасно знает, что я слова на ветер зря не бросаю.

— А Козельск?

— От Козельска Смирнов как-то откручивается, но неубедительно. Я думаю, он сгорел. На бюро райкома мы должны стоять как скала. И еще мне стало известно, что Жуков жалеет, что взял Смирнова. Он человек спокойный, и кавалерийские замашки Смирнова ему не по душе.

Ирина Васильевна потушила сигарету и, самодовольно улыбнувшись, посмотрела на Галину Петровну.

Заседание бюро райкома было назначено на 16 часов. Первым вопросом было заявление Ильюшиной и Короедовой.

За длинным столом сидели члены бюро райкома, работники редакции Жуков, Ноев, Катерина Ивановна, Вахтанг Вахтангович.

Короедова и Ильюшина сидели в самом конце стола. Никто рядом с ними не сел, и два пустых стула как бы отъединяли их от всех остальных.

Докладывала Катерина Ивановна Строгова, и картина получалась не очень приглядной: Смирнов грубиян, Дмитриев прожектер.

— В заявлении сообщается о факте привлечения товарищем Дмитриевым в качестве автора родственницу. Факт этот подтвержден. Драматургу Серовой он заказал сценарий.

— Кто вам это сказал? — громко спросил лохматый Новожилов, заведующий отделом молодежных проблем.

— Сказал? Редактор Дымкова, — ответила Катерина Ивановна.

— Позвольте дать справку. Сценарий заказал я, согласовав это с Дмитриевым. Но Серова вот уже пять лет сотрудничает с нами, и привлек ее в свое время я. Так что Дымкова сообщила вам не факты, а слухи. И к сведению уважаемых членов бюро райкома сообщаю: пьесы Аглаи Федоровны Серовой идут на столичной сцене, и мы должны гордиться, что такие авторы сотрудничают с нашим областным телевидением! Кстати, уговорить ее каждый раз бывает нелегко, — заявил Новожилов и сел. Рыжие его вихры торчали победно.

За столом зашептались, а Галина Петровна чуть побледнела: зря она пошла на поводу у этой безмозглой курицы Ирины и согласилась написать в заявлении о Серовой. Ведь прекрасно знала, что не Дмитриев ее привлек.

Катерину Ивановну выступление Новожилова немного сбило с толку.

— Я прошу меня не перебивать, — сказала она, — вопросы, пожалуйста, потом. В заявлении отмечаются идеологические просчеты в передаче «Как мы отдыхаем».

— Просчеты! — воскликнула молодая женщина, с черной косой, по-старинному уложенной вокруг головы, знатная крановщица. — Какие такие просчеты! У нас на стройке только и говорили об этом фильме, даже на собрании обсуждали. Наконец-то телевидение обернулось лицом к нашим проблемам.

— Не перебивайте, товарищ Петренко, — секретарь райкома постучал карандашом о стол. — Вы можете высказаться потом.

— А зачем напраслину лить? — звонко спросила Петренко.

Секретарь покачал головой, чуть улыбнувшись: ох, эта Петренко! Огонь!

Катерина Ивановна совсем смутилась, она вдруг поняла, что, разговаривая с сотрудниками редакции, споря с Вахтангом и докладывая сейчас, находится в плену старой дружбы с Ирой Короедовой. Она уткнулась глазами в справку и стала читать ее, никак не комментируя.

В конце она сказала:

— В заявлении говорилось также, что материалы о работе телевидения, опубликованные областной газетой, организованы Дмитриевым, прежде он там работал собкором. Но подтверждения этому у нас нет.

С места поднялся высокий, полный в золотых очках главный редактор областной газеты.

— А это, товарищи, уж вы меня извините, — начал он. — Это знаете как называется? Клевета, я бы сказал. За это можно и в суд подать. Почему товарищи Ильюшина и Короедова позволяют себе оскорблять газету, орган обкома партии? У нас что — своей головы нет? С чего вы взяли, что газета подчиняется пожеланиям Дмитриева? Кто он такой? Прекрасный журналист, — согласен. Наш бывший собкор. Он бросил нас, и за это я на него сержусь. Однако свой хлеб на телевидении он честно зарабатывает. Лучше стало работать телевидение в последнее время. Я не понимаю, почему мы тратим время на разбор заявления, в котором не факты, а фактики, да еще повернутые не тем боком. А не лучше ли было вызвать в райком коммунистов Ильюшину и Короедову, поговорить по душам и посоветовать не отнимать у людей время? Мы уже час сидим и обсуждаем какую-то ерунду. Оба родились в Козельске, — скажите какое преступление. А мы вот с первым секретарем обкома товарищем Синицыным оба родом из Пачелмского района, Пензенской области. Может, завтра кто-нибудь напишет, что поэтому меня главным редактором назначили? И тоже на бюро это дело разбирать будем? Чушь!

Синицын сел, вынул платок, протер очки. Поднял руку Ежиков, секретарь парткома домостроительного комбината.

— Можно вопрос? К товарищу Ильюшиной.

Сама не понимая почему, Галина Петровна поднялась со стула и встала как школьница, не выучившая урок. Глаза всех сидевших за длинным столом людей устремились на нее. Она опустила ресницы.

— Товарищ Ильюшина! Мы рассматриваем ваше заявление о неудовлетворительной работе главного редактора и его заместителей. Я согласен с товарищем Синицыным, что оперируете вы не фактами, а фактиками. Но ведь все проблемы можно было разрешить силами своей парторганизации. Вы ведь парторг. Почему вы не поговорили с Дмитриевым и Смирновым, не обсудили свои дела на партсобрании, а сразу понесли заявление в райком?

«Если я сейчас скажу, что говорила с ними, оба откажутся. Мне не поверят», — подумала Галина Петровна. И тихо сказала:

— С товарищем Смирновым очень трудно разговаривать.

— Громче! Говорите громче, не слышно, — попросил кто-то.

— С товарищем Смирновым я пыталась разговаривать. Но мы не поняли друг друга. А собрание… многие боятся критиковать начальство. Говорят только в коридорах.

— А вы с Короедовой не побоялись? — громко спросила Петренко и почему-то засмеялась.

«Чего они веселятся?» — зло подумала Галина Петровна.

— Не понял вас, — проговорил Ежиков. — Что же у вас за коммунисты, которые слово боятся сказать? И что же вы за парторг, у которого такие коммунисты? И к вам вопрос, товарищ Смирнов. Почему вы не нашли общего языка с товарищем Ильюшиной?

Смирнов хмуро посмотрел на Галину Петровну, ему почему-то вдруг стало жаль ее и не захотелось уличать ее во лжи. Все-таки она женщина.

— Если есть в редакции люди, которые недовольны моей работой, — сказал он, — то, наверное, я в чем-то не прав. Но я действительно не понимаю, почему Галина Петровна не поставила этот вопрос на партийном собрании.

Ежиков покачал головой.

— Не очень мне все это нравится. Обсуждаем какие-то надуманные проблемы. Практически ничего из того, что написано в заявлении, не подтверждается. Парторг повела себя неправильно. Пузыри-то мыльные. Я предлагаю товарищу Ильюшиной объявить выговор, а товарищу Смирнову строго указать.

Вскочила Короедова.

— Я не понимаю, товарищи, что здесь происходит, — заявила она. Тон у нее был, как обычно, поучительный. — Что здесь обсуждается? Заявление коммунистов, честно пытающихся вскрыть недостатки в работе, или обсуждают коммунистов, которые поставили этот вопрос. Все перевернули кверху ногами. И знаете, это мне напоминает недавние времена, когда правду пытались замолчать, скрыть! Теперь, однако, время другое.

И Ирина Васильевна стала произносить столь милые ее сердцу слова «ускорение», «перестройка», «решения», «съезд», «правда».

Кончив, она села и самодовольно оглядела сидевших за столом. Речь ее была до того правильной, до того в духе времени, что произвела впечатление.

Все молчали. И тут встал Сергей Дмитриев. Длинный, худой, нескладный, в набок сбитом галстуке. Он улыбнулся мягко, чуть беспомощно.

— Когда я впервые услышал на собрании выступление Ирины Васильевны Короедовой, я подумал: какой толковый и понимающий человек. А когда мы столкнулись в работе, выяснилось, что мы не можем найти общего языка. Потому что в понятии Ирины Васильевны слова и дела существуют совершенно отдельно, независимо друг от друга.