ПРОИСШЕСТВИЕ

Платье, а точнее, полотняный костюм, отделанный вологодскими кружевами, придумала для Евгении Дорофеевны ее молодая пациентка, художница из Еревана Роксана Алабян. Она придумала его, узнав, что доктору Орешниковой предстоит выступать на научной конференции онкологов с сообщением о разработанной ею методике лечения. Роксана преклонялась перед Евгенией Дорофеевной за то, что она поставила ее на ноги, не знала, как отблагодарить. Но Орешникова категорически не принимала подарков, отказывалась даже от такой малости, как южные фрукты, которыми заваливали художницу ереванские родственники. И вдруг, незадолго до выписки Роксаны из клиники, Орешникова мимоходом сказала, что собирается к конференции купить или сшить новый костюм.

— Это очень важное событие для меня, Роксаночка, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я хочу выглядеть красиво.

И Роксану осенило — она придумает фасон! Уж этот-то дар Евгения Дорофеевна не откажется принять.

В ту ночь она долго лежала без сна, размышляя, во что она одела Орешникову, если б ей пришлось писать ее портрет. Она подбирала краски, которые гармонировали бы с чуть смуглым лицом Орешниковой, пепельными, кое-где седеющими волосами. Евгении Дорофеевне было сорок лет, и ровно на сорок она и выглядела. «Платье должно молодить, — рассуждала Роксана, — значит, нужно немножко кружев». И, засыпая, она знала, из чего надо шить платье — полотно и вологодские кружева.

Утром во время обхода она вручила рисунок костюма Евгении Дорофеевне.

Евгения Дорофеевна ахнула:

— Какая прелесть!

— Нравится?

— Еще бы.

— Тогда так, — деловито заговорила Роксана. — Если у вас нет хорошего портного, я вас рекомендую.

— Ну, Роксана, — запротестовала Евгения Дорофеевна. — Это неудобно. Вы моя пациентка.

— Какие глупости! Не я же шить буду! Вот телефон, спросите Лейлу Зурабовну. Это моя бывшая соседка, мы раньше жили в одном доме в Ереване. Она переехала сюда к дочери. Шьет прекрасно, правда, берет недешево.

— Ну хорошо, спасибо, Роксана, — нерешительно ответила Евгения Дорофеевна, но бумажку с телефоном опустила в карман халата.

Однако, прежде чем позвонить портнихе, Орешникова некоторое время колебалась: вологодские кружева стоили дороговато. Но решилась — ведь в ее одинокой жизни не так уж много радостей.

Надо сказать, что выступление на конференции для Евгении Дорофеевны стало событием очень важным. Подводился итог десятилетней работы и борьбы за эту работу, потому что у нее были не только единомышленники, но и не признававшие тот путь, который она нащупала в лечении коварной болезни, хотя это был лишь один из путей, и отнюдь не единственный. И в этой связи ее доклад (пусть не доклад, а сообщение) был для Орешниковой ее победой, ее праздником.

Лейла Зурабовна действительно оказалась большой мастерицей, такие встречаются, увы, все меньше и меньше. Она сотворила шедевр, и всего за три дня. Правда, услышав, сколько будет стоить шитье, Евгения Дорофеевна испытала некоторое потрясение, но потом махнула рукой: «А, в конце концов живем только один раз».

Примеряя костюм, Лейла Зурабовна говорила:

— Я никогда не беру двух заказов одновременно. В моем доме лежит только один отрез — тот, над которым я работаю. Я не ателье, у меня индивидуальный пошив. Пока я не изготовлю одну вещь, о другой я и думать не желаю. В жизни нельзя разбрасываться ни в чем. Поверьте мне, старой женщине.

И Евгения Дорофеевна подумала, что в словах Лейлы есть большой смысл.

Вернувшись от портнихи, Евгения Дорофеевна снова примерила костюм и в задумчивости встала перед трюмо. Она представила, как на конференции председатель предоставит ей слово и доктор Орешникова, кандидат медицинских наук, пойдет через зал к трибуне и произнесет свое сообщение. Она глядела в зеркало, но видела не себя, видела своих больных, которых вырывала из рук смерти и ставила на ноги: семидесятилетнюю Анну Егоровну, первую свою пациентку; бухгалтера Крячко, его привезли на носилках, уже и ходить не мог, а сейчас снова работает; артистку Стенину, которую часто видит по телевидению. Больные Орешниковой были специфическими больными, не всех удавалось вылечить сразу и до конца. Иным приходилось возвращаться в клинику вновь и вновь, как они говорили, «на ремонт». Но все они верили в ее лучевую терапию, в нее, доктора Орешникову. А ее жизнь целиком заключалась в работе, в больных, потому что иных занятий у нее не было. Родители давно умерли, замуж не вышла…

Дверь приотворилась, и появился очень толстый полосатый кот.

— Ах, Мусик, — засмеялась Евгения Дорофеевна. — Добрый вечер!

Кот тихо муркнул, потерся о ее ноги и не оглядываясь последовал на кухню, помахивая, как опахалом, хвостом, уверенный, что хозяйка пойдет за ним следом.

— Обождешь, — сказала Евгения Дорофеевна. — Дай переодеться.

Кот, словно поняв, оглянулся и сел в ожидании.

Евгения Дорофеевна сняла костюм, надела спортивные брюки и блузку, открыла холодильник, достала рыбу. Нарезала, положила в кастрюлю, налила воду, поставила на газ. Рыбу надлежало сварить, сырую Мусик не любил.

— А где Катя? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Мр-р, — ответил кот. На все ее вопросы он отвечал коротеньким «мр-р», но Евгения Дорофеевна воображала, что она понимает оттенки этих «мр-р».

Рыба сварилась, Евгения Дорофеевна быстро остудила кастрюлю под струей холодной воды, выложила в две миски.

И тут пришла кошка Катя, огненно-рыжая, как лиса.

Мусик с Катей и были семьей Евгении Дорофеевны, как ни печально это сознавать. Лет десять назад нашла она на лестнице двух брошенных котят, принесла домой, да так и прижились они у нее. Вечером, усевшись у телевизора в старое отцовское кресло, Евгения Дорофеевна поглядывала на свернувшихся у ее ног животных и с грустью думала, что, если б в юности ей сказали, что со временем превратится она в типичную старую деву, обладательницу двух кошек, ни за что бы не поверила. Однако факт налицо: одинокая дама с кошками…

Евгения Дорофеевна уже собиралась лечь в постель, когда позвонила Ирина Вербицкая, подруга еще со студенческих лет в мединституте.

— Ты что так поздно? — сердито спросила Евгения Дорофеевна.

— Поздно? — удивилась Ирина. — Да еще десяти нет.

— Мне завтра в половине восьмого надо быть в клинике.

— Я на минутку. Пойдем завтра на Ленинградский балет? Тряхнем стариной?

— А билеты? — спросила Евгения Дорофеевна.

— Говорят, перед началом можно купить. Надо к пяти подойти к кассе. Или, может, на руках…

В молодости подруги были большими поклонницами балета.

— Ну что ж! — сказала Евгения Дорофеевна. — Заодно обновлю костюм. Сегодня получила. Просто бесподобно.

— С кружевами?

— Ага. Ты завтра во сколько освободишься?

— К пяти могу быть у кассы.

— Идет, — сказала Евгения Дорофеевна. — Я тоже буду. Завтра я кончу в три и успею забежать домой переодеться.

— Ну тогда спокойной ночи, Женя! До завтра.

Евгения Дорофеевна была рада предложению подруги — в последнее время в театр удавалось попасть не так уж часто.

Однако в три часа Орешниковой освободиться не удалось — прибыл новый больной, большой добродушный латыш.

— Как вы себя чувствуете, Ян Карлович? — спросила Евгения Дорофеевна, просмотрев анализы.

— А неплохо, — ответил он с сильным акцентом, — вот только на голове шишка выскочила. Жена говорит, это плохо. И доктора в Москву послали.

Жена сидела рядом, испуганно глядела на Орешникову.

— Ну-ка покажите! — она ощупала шишку легкими пальцами. — Так. Ну ничего, будем лечить. У вас есть где остановиться? — обратилась Орешникова к жене больного. Она всегда задавала этот вопрос родственникам, потому что случалось, что в Москве у них не было ни родных, ни знакомых и они ночевали на вокзале. В таких случаях Евгения Дорофеевна приглашала их с себе. Это было не очень удобно для нее, но не могла она позволить себе оставлять человека без крова.

— Спасибо, спасибо, — закивала женщина. — У нас в Москве есть племянник…

Орешникова почти бежала к станции метро — она опаздывала, — и думала, что лечение надо начинать незамедлительно: время почти упущено. И все же надо успеть, еще не все потеряно. Несколько подобных опухолей ей уже удалось вылечить. «Хорошо, что аппаратура сейчас в полном порядке».

Быстро переодевшись, у дома поймала такси, и ровно в пять они встретились с Ириной Вербицкой у входа в концертный зал «Россия». Как все занятые люди, эти женщины умели ценить время и отличались точностью.

Всего два человека стояли у кассы, которая была еще закрыта. Но вскоре за ними зазмеилась очередь.

Подруги виделись редко, больше общались по телефону, совместное ожидание в очереди было для них возможностью поболтать.

— Как костюм? — шепотом спросила Евгения Дорофеевна. — Нравится?

— Чудо! — так же шепотом ответила Ирина Ивановна. — Дорого?

— Не спрашивай. В жизни у меня таких нарядов не водилось.

— Тебе потрясающе идет, — сказала Ирина Ивановна. — И очки новые.

— Весной была в ГДР, половину командировочных денег вбухала.

— Очки — часть туалета…

— Как у тебя? Что ребята?

— Они с мамой в пансионате, довольны…

— А Петр?

Вербицкая поморщилась.

— Ну что Петр! Петр не меняется. Придет с работы, поест и в телевизор уткнется. Мама его зовет «жилец». Жилец он и есть. Ни с детьми не займется, ни мне не поможет. А я кручусь как юла. Сейчас вот уехали, хоть какая-то передышка. Мама уже старенькая, устает быстро.

— Ты б поговорила с ним.

— Пустое. Тысячу раз говорила. Он, видите ли, устает на работе. А я не устаю, я на прогулку хожу, а не у операционного стола по несколько часов стою…

— Не шуми, тише, — шепотком сказала Евгения Дорофеевна.

Вербицкая засмеялась:

— Как влезу на своего конька — Петьку ругать, — все забываю. Нет, в самом деле, у него, видите ли, мартеновский цех. Подумаешь! Да видела я этот мартеновский цех в кино. Да и не у печи он жарится, а начальник, в кабинете весь день проводит, в кресле мягком. Ой, да ладно! Не пьет, и то хорошо. И бабами вроде не интересуется. Да и у детей хоть какой-то отец есть. — Подумав, Ирина Ивановна, видимо, сжалилась над своим Петром и шепнула: — В общем, зря я жалуюсь, все они теперь такие.