— Все равно я завидую тебе, — тихо заметила Евгения Дорофеевна. — Так ужасно быть одной. Приду домой и с кошками разговариваю. А от них чего? «Мр-р» да «мр-р»… А мне кажется, они меня понимают и я их «мр-р» вроде понимаю.

— Брось! Кошки — это прелесть. У меня твой котенок Барсик живет, от него одна радость… А ты сама себе хозяйка, никому ничего не должна и не обязана.

Евгения Дорофеевна усмехнулась, услышав эти слова, вспомнила застенчивого латыша Яна Карловича. Как же не должна! Еще как должна! Тому же Яну Карловичу ни много ни мало — жизнь спасти!

— Одиночество — это прекрасно, — продолжала шептать Ирина Ивановна. — Знаешь, я вот сегодня как птаха! Одна — Петька в командировке…

— Не болтай! — тихо сказала Евгения Дорофеевна. — Это ты на один день птаха! А если изо дня в день одна — волком взвоешь. Кстати, мне сегодня звонил Лев Басаргин.

— Приехал! — ядовито заметила Ирина Ивановна. — И ты, конечно, завтра помчишься к нему на свидание.

— Я бы и сегодня помчалась, да мы уж сговорились пойти с тобой в театр.

— Не понимаю я тебя, Женя! Раз в год заскочит в Москву проездом, а потом уедет, и ни строчки. Ну как ты можешь терпеть такое к себе отношение?

— Во-первых, он пишет. С каждым праздником поздравляет!

— Ах, скажите, какое внимание.

— Да! Внимание. За восемь лет не было ни одного праздника, с которым он бы меня не поздравил. И потом, он сразу сказал, что писем писать не любит и не умеет.

— И как ты терпишь? — вздохнула Ирина Ивановна.

— Замолчи. Тебе не понять… Пусть хоть раз в году, но у меня праздник, я чувствую себя любимой, женщиной…

— Иллюзия! Не люблю я твоего Басаргина!

— Много ты понимаешь… Смотри, кажется, кассу открыли, — заметила Орешникова. — Товарищ, встаньте в очередь. Молодой человек, я к вам обращаюсь, вы же здесь не стояли…

Высокий парень в потертой вельветовой куртке оглянулся и посмотрел на Евгению Дорофеевну так, как смотрят на червяка, обнаруженного в чашке с компотом. Долгие мгновения он так смотрел на нее, потом сказал негромко, но внятно:

— Закрой пасть, тетка!

Архипов побрился, принял душ, вытерся жестким крахмальным полотенцем. Только такие он любил. Лидия Алексеевна, если честно говорить, умаялась таскать их в стирку и обратно. Но Архипов злился, если утром в ванной комнате не лежало на табуретке чистое, только что из прачечной полотенце. Лидия Алексеевна любила свой дом, своего красивого сорокадвухлетнего мужа, поэтому никогда не пеняла ему на его прихоти, которых, кстати сказать, было немного. Да и прачечная находилась недалеко, за углом дома. Конечно, когда идешь с работы, а руки оттягивает сумка с продуктами, тащить еще тяжелый пакет с бельем не бог весть какое удовольствие. А что делать? Кому-то надо везти домашний воз.

Приглаживая еще густые вьющиеся волосы, Архипов вошел в кухню, сел за стол, придвинул к себе тарелку с кашей. У него была небольшая язва желудка, нажитая на нервной работе главного инженера авторемонтной мастерской, и врач рекомендовал ему ежедневно есть натощак овсянку. Сначала Архипов не представлял себе, как можно питаться такой гадостью. Потом привык, даже полюбил.

— Эх, кашка-кашечка, кашечка-малашечка, — весело проговорил он и начал есть.

— Не знаю, что делать, — пожаловалась Лидия Алексеевна. — Сегодня последний геркулес сварила, больше нет. И в магазинах пропал. Придется тебе, Сереженька, на манную переходить.

— Никогда, — засмеялся Архипов. — Вернусь к грубой мужской пище. Будешь мне люля-кебаб жарить.

Лидия Алексеевна, уже причесанная, подкрашенная и одетая в платье (только передник снять, и сразу можно было бежать на работу), быстро доделывала последние утренние домашние дела.

— Кстати, где отпрыск? — спросил Архипов. — У него же сегодня экзамен.

— В двенадцать, Сережа, в двенадцать. Он чуть не до утра сидел. Будем уходить — разбудим. — Лидия Алексеевна погасила газ под сковородкой, на которой жарилась, фырча, свинина.

— Эх, молодежь! Мы, бывало, в его время вообще не ложились. Ночь прозубрим и сразу на экзамены.

— Другое время, Сереженька. Сейчас у детей организм слабее, чем у нас был, — Лидия Алексеевна быстро, тонко, как любит сын, резала хлеб, потом сложила ломтики в соломенную вьетнамскую корзинку, накрыла вышитой салфеткой. — Перед экзаменом обязательно надо поспать.

— Поспать! — хмыкнул Архипов. — А если завалится? Ему через неделю восемнадцать стукнет, сразу в армию возьмут.

— Слышать об этом не могу, Сережа. Он сдаст. Я уверена. Физику он хорошо знает, целый год занимался.

— Он и в прошлом году прекрасно знал. И с репетитором занимался, а провалился.

— Ну что ты говоришь, Сереженька! Илья гораздо серьезнее в последнее время стал. И потом, он все-таки целый год работал в институте лаборантом. Там его все же знают, и это совсем другое дело. — Лидия Алексеевна достала из буфета несколько бананов, положила на стол.

— Дала бы бананчик, — попросил Архипов.

— Сереженька, ну что ты, маленький? Это Илье. Ему витамины сейчас нужны. Я полтора часа за ними стояла. Два кило взяла — дорогие все-таки.

— Да ладно, обойдусь без банана. Сама-то сядь, хоть чашку кофе выпей, есть еще время.

— Успею, в крайнем случае на работе выпью. Тебе налить?

— И мне, и себе. Ну прошу тебя, Лидуша!

— Хорошо, хорошо, Сереженька, — она села напротив мужа, сняла с кофейника грелку в виде веселого зайца, разлила ароматную жидкость по чашкам, снова накрыла кофейник зайцем.

— Между прочим, Сереженька, есть новость, — лукаво улыбаясь, сказала она мужу.

— И что же за новость? — он тоже улыбнулся.

Они сидели в очень чистенькой, современной и красиво обставленной кухне, сорокадвухлетние, но еще не старые, оба хорошо сохранившиеся, не утратившие за двадцать лет супружеской жизни нежности и любви друг к другу.

— И что за новость? — снова спросил Архипов.

— Путевку в пансионат на Пицунду нам достали.

— Поздравляю! А если Илья провалится?

Лидия Алексеевна сердито поджала губы.

— Во-первых, перестань каркать, Сережа. Провалится — провалится. Ничего он не провалится. Путевки две — каждая на двадцать четыре дня. На первые двенадцать дней поедет с тобой Илья. Тридцатого августа он вернется, я провожу его в институт и сразу же прилечу к тебе на оставшиеся дни.

— А если провалится? — вдруг заупрямился Архипов. С ним случалось это иногда, вот такое непонятное упрямство.

— А если провалится, Сереженька, то вы в Пицунде пробудете оба срока. Должен же ребенок отдохнуть после такого тяжелого года, после таких трудных экзаменов, перед службой в армии. Должен, я спрашиваю? — крикнула Лидия Алексеевна, в голосе ее зазвучали слезы, и она хлопнула маленькой ладошкой об стол.

— Ну ты даешь, — обескураженно сказал Архипов. — А сама-то отдыхать не собираешься?

— Я отдохну без вас здесь. Да! — вызывающе сказала Лидия Алексеевна.

Архипов не понимал, что нервы у нее напряжены до предела. Он не переживал так трагически прошлогодний провал сына при поступлении в институт, он не видел ничего страшного в том, что сыну придется послужить в армии. Но он никогда не говорил об этом Лидии Алексеевне, потому что понимал, видел, что она его точку зрения разделять никак не может. Впрочем, отцы и матери очень по-разному относятся к детям, даже любя их одинаково.

— Опаздываем! Ах! — вскрикнула Лидия Алексеевна, глянув на стенные часы. — Сережа, буди скорее Илюшу!

Она торопливо сняла фартук, глянула в зеркало, чуть вспушила волосы.

— Илья, — крикнула она. — Встаешь? Завтрак на плите. Поешь как следует. И позвони! Слышишь? Газ проверь, уходя! Ни пуха ни пера.

— К черту! — услышала она голос сына и улыбнулась: «Басище какой! Совсем взрослый сын!» А вслух сказала:

— Поторопись, Сереженька! Опоздаем!

Убеждая мужа, что сын в этом году непременно поступит в институт, Лидия Алексеевна была уверена в этом. Репетиторы, которых она нашла для сына, были асы, лучшие из лучших. Только круглый дурак мог провалиться, занимаясь с такими преподавателями. Кроме того, зная, что в случае провала в институт от армии не отвертеться, Илья и сам приложил некоторые усилия, чтобы получше освоить науки, которые ему вдалбливали в голову. Потому и просидел он сегодня ночь, повторяя задачки.

До сих пор Илье не приходилось бороться за свое существование. Все проблемы легко и просто, как ему казалось, решались матерью. Нагрубил, получил двойку, прогулял школу — мать быстро все утрясала, и все шло как прежде. Он и не вспоминал об этих пустяках, так как ни крови, ни нервов они ему не портили. Это мама уламывала непримиримую англичанку не выводить двойку в четвертой четверти, и без всяких усилий со стороны Ильи появлялась тройка, а то и четверка… Ну поколотил во дворе какого-то мальца, мама побежала к родительнице, уплакала, упросила не поднимать скандала, не ходить к директору школы с жалобой на Илью.

Вошли в моду джинсы — мама добывала джинсы, пришла пора пристрастия к магнитофонам, и мама упросила брата, члена-корреспондента, привезти Илье из Японии магнитофон. Все это были (если считать каждый случай сам по себе) пустяки. Но из многих маленьких пустяков начал формироваться характер человека, приспособленного главным образом к потребительству. Это отнюдь не значило, что из Ильи непременно должен вырасти потребитель с большой буквы. Отнюдь нет, но безграничная любовь родителей приучила его получать все, что ему хочется. Создавая материальное довольство для сына, ни отец, ни тем более мать не подумали о том, что для преуспевания в жизни человеку как воздух нужны воля и выдержка. А вот выдержкой Илья не обладал совсем.

Сегодняшний день был счастливым. На экзамене по физике Илья получил пять, совсем вроде бы без труда, и теперь, сообщив об этом по телефону матери, он звонил Тане Дергачевой, в которую был влюблен. Но у Тани кроме Ильи была еще куча поклонников и ветер в голове. Она могла назначить свидание и не прийти или прийти с компанией друзей и испортить тем самым вечер своего воздыхателя. Скорее всего, Тане никто особенно не нравился и она забавлялась властью над влюбленными в нее юнцами.