В палате, куда поместили Яна Карловича Войтана, находился еще один пациент, худой лысый человек, который занимался странным для мужчины делом — вязал шарф.

— Не удивляйтесь, — сказал он Войтану вместо приветствия. — Все удивляются, а я все равно вяжу. Очень отвлекает от всяких мыслей.

— Я не удивляюсь, — застенчиво ответил Ян Карлович. Он вообще был человек очень стеснительный и потому молчаливый, в больницу он попал впервые в жизни и не знал, как себя вести. Войтан стоял посередине небольшой палаты, держа в руках матерчатую сумку, куда жена сложила ему бритву, мыло, зубную щетку и еще кое-какую мелочь.

— Меня зовут Иван Николаевич, — сказал вязальщик. — Да что вы стоите? Располагайтесь.

Пожилая медицинская сестра, провожавшая Войтана и замешкавшаяся с кем-то у дверей в коридоре, тоже вошла в палату.

— Добренький день, Иван Николаевич, — певуче произнесла она, — а вы, новенький, поселяйтесь. Вот ваша коечка, вот тумбочка. Столовую Иван Николаевич вам покажет и все расскажет. Он все тут знает, скоро уже выпишется.

Она ушла, а Ян Карлович присел на кровать и стал перекладывать из сумки в тумбочку свое имущество.

— Вас как звать? — спросил Иван Николаевич.

— Ян Карлович Войтан. Из Риги я. Токарем работаю.

— А я, представьте, бульдозерист. Под Тулой живу. Город есть такой — Алексин называется. Не слыхали?

— Нет. Не слыхал. Я из Риги никогда никуда не уезжал. Только на взморье.

— Давно болеете? — спросил Иван Николаевич, ловко орудуя спицами.

— Нет. Совсем недавно. У меня, знаете, какая-то шишка на голове вскочила. — Он поднял руку, легонько дотронулся до опухоли и словно удивился, что она все-таки есть, никак не проходит.

— А вам повезло, что вас к Евгении Дорофеевне послали. Доктор что надо! У меня нога совсем не ходила, а сейчас хоть пляши, — Иван Николаевич потопал пяткой об пол. — Я тут четвертый месяц, все знаю. Раньше, думал, раз опухоль, значит, все, кранты человеку. Ан нет! Поглядел я тут и вижу — лечат! Ведь лечат, а? До чего ж медицина поумнела! А Евгения Дорофеевна — это вообще человек что надо.

— Операцию будут делать? — осторожно спросил Ян Карлович. Он очень боялся операции, несмотря на свою весьма мужественную внешность. Как большинство никогда не болевших людей, он испытывал страх перед любым лечением.

— Доктор Орешникова, — наставительно заметил Иван Николаевич, — операции не делает. Она лучевик.

— Лучевик? — переспросил Ян Карлович. — Что это такое — лучевик?

— Лучами лечит. Специальными такими. Что надо получается! — Иван Николаевич по натуре был оптимистом, да и болезнь его врачи застали в ранний период, так что, будучи в данный момент фактически здоровым, он и недуги других больных видел в довольно розовом свете, что, увы, не всегда соответствовало действительности. — Вязать-то меня кто научил? — продолжал Иван Николаевич. — Опять же Евгения Дорофеевна. Меня когда привезли сюда, я совсем ходить не мог. Лежу: скучища, сил нет. Читать я не люблю, ну газетку там, это, само собой, поглядишь. Но чтоб целый день, это я, извиняюсь, не могу. Если б я читать любил, я бы на бульдозере не работал. Радио тоже — сколько можно слушать! А сосед у меня глуховатый был, совсем невозможно с ним разговаривать. Чтоб он услышал, орать надо. Вот доктор-то и удумала. Гляжу, приносит клубок и спицы! Я, говорит, мигом вас научу, и вы жене шарф свяжете. Я сначала ни в какую. А потом научился и, знаете, нравится, — рассказывал он и время от времени любовался на свою работу. — Я уже и жене шарф связал, и себе, и вот внуку теперь подарок готовлю. Он у меня в этом году в школу идет.

Ян Карлович слушал соседа, кивал, но на душе у него становилось тоскливо. Пока он ходил по врачам в Риге, ехал в Москву, проходил осмотр, до той минуты, когда он сел на больничную койку, он все не верил в свою болезнь. Время от времени он боязливо ощупывал шишку, втайне надеясь, что или не обнаружит ее, или окажется, что она уменьшается. Но сейчас он смирился с мыслью, что болен. И начинал веровать в удивительного доктора Евгению Дорофеевну Орешникову. Он вспомнил ее доброжелательное лицо и таясь вздохнул. Но сосед уловил его вздох.

— Все, Ян Карлыч, будет в норме. Это попервоначалу с непривычки опасливость в тебя забирается. Утром Евгения Дорофеевна придет и сразу за тебя возьмется, — разговорчивый Иван Николаевич и сам не заметил, как перешел на «ты» со своим молчаливым собеседником, который произнес всего несколько фраз.

Но наутро Евгения Дорофеевна не пришла.

Когда Илья Архипов вышел из отделения милиции, где молодой лейтенант учинил ему допрос по всей форме, шел девятый час.

Звонить Тане было уже бессмысленно, в лучшем случае она бросит трубку и будет, между прочим, права. Но кто же думал, что эта очкастая тетка полезет на рожон. Илья не понимал, как получилось, что он ее стукнул, он вовсе не собирался драться со старой бабой. Просто ему позарез нужны были билеты. Он не мог обмануть Таню, он хотел лишь отодвинуть тетку в сторону — так объяснял себе свой поступок Илья, но на самом деле все было иначе. Встретив препятствие на пути к достижению цели, он вспылил, он не привык к препятствиям, как и не приучен был думать о последствиях. Ему нужны были билеты, и он должен был получить их во что бы то ни стало, — это единственное, о чем он думал в тот миг, а кулак уже как-то помимо его воли, а точнее, по подспудной, неконтролируемой воле двинулся в лицо женщины.

Илья шел домой удрученный, но не событием, а тем, как сделать так, чтоб Таня не сердилась. А если рассказать правду, думал он: может быть, тогда он, наоборот, вырастет в глазах Тани! Она увидит, что он для нее готов на все. Может быть, это даже и к лучшему, что так получилось. Илье показалось, что ему в самом деле пришла в голову ну просто гениальная идея. Он остановился, стал шарить в карманах в поисках двухкопеечной монеты. Двух копеек не нашлось, но обнаружились два гривенника, которые тоже годились для телефона-автомата. Илья огляделся в поисках будки, оказалось, он стоял рядом с ней.

Немного труся, Илья набрал номер.

— Да! — услышал он Танин голос.

— Таня, — волнуясь, заговорил Илья. — Таня, только не бросай трубку.

— Пошел ты к черту, — чеканя слова, сказала Таня.

Раздались противные гудки. Илья опустил второй гривенник. Долго никто не подходил, потом прозвучал Танин голос:

— Я, кажется, сказала, прекрати трезвонить. Знать тебя не желаю.

— Таня, выслушай, — закричал Илья, — меня забрали в милицию.

— Не ври!

— Я не вру. Можешь проверить! Я стоял за билетами, там была такая давка, и я нечаянно толкнул какую-то тетку. Она подняла визг, и меня забрали. Я ничего не мог сделать. Даже позвонить. Меня только что выпустили.

— Слушай, пацан, — жестко сказала Таня. — Мне глубоко омерзительны мужчины, которые толкают женщин, даже нечаянно. Чао!

Илья даже не повесил трубку на рычаг, а в сердцах бросил ее, и она повисла на оплетенном металлом шнуре, издавая, как крики о помощи, короткие гудки. «Стерва, — зло подумал Илья о Тане. — Какая гадина и еще издевается». Он был взбешен, и, если б она стояла сейчас перед ним, он бы, наверное, ударил ее. Он просто вне себя был, Илья Архипов, когда бежал в этот вечерний час домой. Ему хотелось немедленно обидеть кого-то так же, как обидела его Таня.

Он не стал доставать ключи, отрывисто, несколько раз позвонил. Дверь открыла мать в клетчатом нарядном домашнем платье и такого же цвета фартуке.

— Илюша! — весело воскликнула она. — Так рано! А я думала, ты сегодня где-нибудь у ребят засидишься. Ты что хмурый?

— Я был в милиции, — сказал Илья и, не снимая ботинок, пошел к себе в комнату и плюхнулся в кресло. Лидия Алексеевна вошла следом за ним.

— Что за новости? — Она побледнела, предчувствуя что-то недоброе, и на всякий случай прикрыла дверь. Совсем не все, что касалось дел Ильи, доверяла она мужу.

— Объясни: в чем дело?

— Я пригласил знакомую в театр. Билетов не было. Позвонил тебе на работу — сказали, сегодня не будет. Обзвонил кого мог, даже тетке позвонил.

— Ну и что? — тревожно спросила Лидия Алексеевна. — Да не мучь ты меня.

Но ему как раз нравилось ее мучить. Ведь кто-то был виноват в том, что так получилось. И выходило, что виновата Лидия Алексеевна, которая в нужный момент не оказалась на работе.

— Пошел в кассу, там очередь. Ну и образовалась давка, я кого-то толкнул, вызвали милицию.

— И что? — еле слышно произнесла Лидия Алексеевна. — Тебя забрали?

Илья кивнул.

— Господи боже мой, — Лидия Алексеевна, обессилев, опустилась на диван.

— Говорят, хулиганство, — мрачно добавил Илья.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула Лидия Алексеевна. — Подожди, мы с отцом сейчас сами подъедем. Какое отделение? Боже мой! — Непослушными пальцами развязывала она тесемки фартука. — Сережа! Сережа! Немедленно одевайся. Ты слышишь? — И она побежала в другую комнату, где муж смотрел по телевизору футбольный матч.

В отделении милиции Лидия Алексеевна добилась все-таки разговора с дежурным.

— Я хочу знать, что случилось, — просяще сказала она. — Умоляю вас, это, наверное, какое-то недоразумение.

— Никакого недоразумения, — сказал дежурный. — Ваш сын ударил женщину, нанес ей телесные повреждения.

— Не может быть! — воскликнула она. — Это случайность какая-то. Не мог Илья такое сделать. Он же не пьяный… Он же хороший мальчик, он сдает сейчас экзамены в институт. Разве он хулиган?.. Совершенно домашний ребенок. Мы ж от него одни радости видим.

Услышав эти слова, Архипов неожиданно для самого себя подумал, что, пожалуй, радостей особенных они от Ильи не видели, но и огорчений он, пожалуй, доставлял не так уж много. В то же время он не мог представить себе, что Илья дрался. В общем-то, подумал Архипов, он довольно трусливый парень, скорее всего недоразумение, нечаянно толкнул, все в конце концов выяснится и утрясется. Он не очень любил разрешать разные житейские сложности и по мере возможности старался их избегать.