Перечитываем классиков.

Некогда.

Стремительно бегут

Стрелки строго выверенных часиков —

Часики и классики не лгут.

Многое

Порою не по сердцу нам,

А ведь в силах бы из нас любой

Взять бы да, как Добролюбов с Герценом

^{340}

,

И поспорить хоть с самим собой.

Но к лицу ли

Их ожесточенье нам?

…И любой, сомненьями томим,

Нудно, точно Гончаров с Тургеневым

^{341}

,

Препирается с собой самим.

(1967)

Встреча с Таном^{342}

расскажу

О Тане-Богоразе я.

Мне было двадцать лет,

И однажды пришла фантазия

Поступить на географический факультет.

Я написал стихотворение

И, напечатав его в "Звезде"

^[273]

,

Приобрел себе новые брюки и клетчатую ковбойку,

Решив, что, прилично одет,

Буду легче принят в университет,

И поехал на дом к профессору Тану-Богоразу.

Я сказал ему прямо и сразу:

"Примите меня, пожалуйста, на географический факультет,

Но только без испытаний по математике!"

Он посмотрел и сказал:

"А кто вы такой?"

— "Я поэт".

— "Так прочтите стихотворение".

Я прочел. Он, прослушав, сказал:

"Нет!

Я не приму вас ни на географический факультет,

Ни вообще в университет,

Ибо не имею на то основания.

Вы — поэт, и поэзия ваше призвание.

А то, что вам мог бы дать географический факультет,

Приобретайте путем самообразования!"

(1967)

Во дни переворота^{343}

Вообразите

Оторопь всесильных

Вчера еще сановников надменных.

Вообразите возвращенье ссыльных,

Освобождение военнопленных.

Вообразите

Концессионеров,

Цепляющихся бешено за недра,

Их прибылью дарившие столь щедро.

Вообразите коммивояжеров

В стране, забывшей вдруг о дамских тряпках

Вообразите всяких прокуроров,

Полусмиривших свой суровый норов

И как бы пляшущих на задних лапках

Уж не в своих, но в адвокатских шапках.

Представьте на волках овечью шкуру.

Вообразите дикий вихрь газетный

И запрещенную литературу,

Считаться переставшую запретной

Еще впервые!

И представьте город,

Как будто бы расколот и распорот

В часы, когда звенели, звезденели

Расшибленные стекла на панели,

И прыгали с трибун полишинели,

Как будто их сметала и сдувала

Ко всем чертям, ликуя небывало,

Душа народа, вырвавшись на волю

Из самого глубокого подполья

Для вольного и дальнего полета

Во дни Октябрьского переворота.

(1967)

Тетрадь^{344}

Жалко, что кончается

Старая тетрадь.

Но не огорчается:

Трать бумагу, трать!

Только бы унылыми

Буквами не врать

Черными чернилами

В белую тетрадь.

1967

Тяга к солнцу^{345}

Копал я землю,

В ней таилось много

Того, чего не быть и не могло,

Но попадались меж костей и рога

Железный лом и битое стекло.

Но ищут выход даже через донца

Изглоданных коррозией канистр

Живые всходы.

Ввысь их тянет солнце

Сильней, чем просвещения министр.

1967

Баллада о композиторе Виссарионе Шебалине^{346}

Что,

Алеша

^[274]

,

Знаю я о Роне

^[275]

,

Что я знаю о Виссарионе

^[276]

,

О создателе пяти симфоний,