Славных опер и квартетов струнных?

Мне мерещатся

На снежном фоне

Очертанья лир чугунных.

Это

Не украшенья

На решетках консерваторий.

Это будто бы для устрашенья,

И, конечно, не для утешенья

Выли ветры на степном просторе

Между всяких гнутых брусьев-прутьев

Старых земледельческих орудий,

Чтобы вовсе к черту изогнуть их

Безо всяких музыкальных студий.

Пусть

Десятки

Музыкальных судий

Разберутся, как скрипели доски

Старых тротуаров деревянных

В городе, где шлялись мы, подростки…

Это были первые подмостки.

Школа.

Разумеется, и школа.

Но и этот скрип полозьев санных,

И собор — наискосок костела,

Возвышавшийся вблизи мечети

^[277]

,

Оглушая колокольным соло,

Да и крик муллы на минарете…

А из крепости, из старой кирки

^[278]

,

Плыли воздыхания органа.

Но гремели

В цирке

Барабаны,

Ролики скрипели в скетинг-ринге,

Стрекот шел из недр иллюзиона

И, уже совсем не по старинке,

Пели ремингтоны

^[279]

по конторам

В том безумном городе, в котором

Возникал талант Виссариона.

Старый мир!

Пузырился он, пухнул,

А потом рассыпался он, рухнул.

И уж если прозвучало глухо

Это эхо вздыбленного меха

И к чертям развеянного пуха,

То, конечно, уж определенно

Где-то в музыке Виссариона,

Чтоб внимало новому закону

Волосатое земное ухо.

Впрочем,

Музыка всегда бездонна.

Это значит —

Хвалят иль порочат —

Каждый в ней находит то, что хочет.

Хочет — сказки, хочет — были,

Крылья эльфов или крылья моли,

Колокол, рожок автомобиля…

Ведь свободны мы, как ветер в поле,

Ветер в поле, хоть и полном пыли,

Той, какую сами мы всклубили.

1967

"Не будь Увядшим гладиолусом…"^{347}

Не будь

Увядшим гладиолусом,

Всё ниже голову клоня,

Не говори упавшим голосом,

Что это всё из-за меня.

Я силищей такой могучею

Не помышляю обладать,

Чтоб жгучим зноем, темной тучею

Твою нарушить благодать.

Ты это знала и тогда еще,

В начале ветреного дня.

И не тверди мне убеждающе,

Что это всё из-за меня!

1967

"Он залатан, Мой косматый парус…"^{348}

Он залатан,

Мой косматый парус,

Но исправно служит кораблю.

Я тебя люблю.

При чем тут старость,

Если я тебя люблю!

Может быть,

Обоим и осталось

В самом деле только это нам,—

Я тебя люблю, чтоб волновалось

Море, тихое по временам.

И на небе тучи,

И скрипучи

Снасти.

Но хозяйка кораблю —

Только ты.

И ничего нет лучше

Этого, что я тебя люблю!

1967

Лета^{349}

Ночь.

Отмыкается плотина.

И медленно, почти незримо,

По Истре

^[280]

проплывает мимо

Не только муть, солома, тина,

Но цвет люпина, зерна тмина

И побуревшая от дыма

Неопалимая купина

^[281]

Из Нового Иерусалима

^[282]

.

И, как из Ветхого завета,

Поблескивают зарницы,

Напоминая издалёка

Про старого Илью-пророка,

Который не на колеснице

Носился, а на самолетах.