Ах, удалось! — встают во всем величье,

Другие зашуршали под ногами

Охотника, вспугнувшего добычу.

И хорошо:

Лось жив-здоров, пасется,

И ничего дурного не стрясется!

1974

Даты^{504}

Даты

Расставляются

Не без труда!

Есть стихи, что написаны много раньше, а напечатаны позже когда-то…

И приходится не столько догадываться, сколько докапываться, где и когда эта, как будто таившаяся где-то в недрах, руда вдруг превратилась во что-то вроде булата, либо в колокол для возглашения набата, либо в грохочущие железнодорожные поезда.

А иногда вместо семечка, павшего где-то на тощую, нищую почву, видишь ствол, под корою таящий в таком удивительном множестве годичные кольца, точно старше в сто крат, чем ты сам, это чудо-растеньице, из которого тесаны и новгородская звонница, и донкихотская мельница либо терем, в котором таится прекрасная красная девица, да еще и притом рукодельница…

Вот оно и ее рукодельице: полотенце, конечно, льняное, всё в солнцах с луною, и даже в сиянье рассвета там утопает комета-примета. Но кем и когда отбелен и какою весной посеян он был, этот лен,— проверяй хоть каким хитроумнейшим методом, всё равно не датируешь точно: просчет на столетье-другое нередок!

И ты впопыхах напоследок

Расставляешь лишь только примерные даты в стихах.

Будто даже не ты их писал, а твой собственный предок!

1974

Душа^{505}

И далекого и близкого,

И высокого и низкого сочетанье воедино,

Так ли ты необходимо?

Или от меня ты требуешь одного стремленья в небо лишь

Будто бы на звездолете?

Или надо успокоиться лишь на том, что в недрах кроется,

О душа моя во плоти?

Нет! Гляди хоть с неба звездного на огни Баку и Грозного,

На Тюмени и Надымы, на горенья и на дымы,

И туманы на болоте, и осенних туч лохмотья,

О душа моя в полете!

Только так и разглядишь его —

Всё от низшего до высшего,

О душа моя в заботе!

1974

Мартынов день^{506}

Нет, это не день моего рожденья! И если б даже было и так, то это было лишь совпаденьем,— я родился весной, а про это осеннее торжество даже не было мне никакого виденья, и я даже не слыхивал ничего и ни от кого про этот день, когда снежинки, витая, серебрили, как и теперь серебрят, всё подряд от Урала и до Алтая…

Это теперь я в книжках читаю про Мартынов день и присущий ему обряд!

Теперь я знаю: в католических странах это был день поминания епископа Мартина Турского

^[396]

, во времена Реформации перенесенный в честь дня рождения Мартина Лютера

^[397]

с 11-го на 10-е ноября… Но мне вспоминается просто сибирское морозное утро, и в это утро — для нас юлианского

^[398]

, а для них, лютеран, григорианского календаря

^[399]

,— может быть, не в городе, где скрипели мои ребяческие салазки, а где-нибудь в снежной мгле переселенческих деревень, и случались тогда нищебродства в снегах, бубенцы, и шутейные розги, и ритуальные маски и пляски, но в городе я ничего такого не видел, и нечего фантазировать зря! И никто не кутался в вывернутые тулупы или в какие-нибудь другие дорогие или недорогие меха, и со снежками не мешалась соломенная труха, и никто не восклицал: "Ха! козлиную шкуру надень, как полагается в Мартынов день!" Нет!

Но эстонцы

^[400]

, переселенцы с дальних западных побережий, ничего не вещая, а просто меня в этот день колбасой угощая медвежьей, говорили: "А вот и бисквит тебе свежий, вкусней, чем калач и пельмень!" И я говорил "спасибо", ибо не был невежей.

Вот что могу я сказать про Мартынов день!

1974

Мир рифм^{507}

Рифм изобилие

Осточертело мне.

Ну, хорошо, я сделаю усилие

И напишу я белые стихи

^[401]

!

И кажется, что я блуждаю вне

Мне опостылевшего мира рифм,

Но и на белоснежной целине

Рифм костяки мерцают при Луне:

"О, сделай милость, смело воскресив

Любовь и кровь, чтоб не зачах в очах

Огонь погонь во сне и по весне,

Чтоб вновь сердца пылали без конца!"

1974

Историк^{508}

А если бы историк наших дней

Не в современном жил, а в древнем Риме,

Тогда, конечно, было бы видней

Всем древним римлянам, что станет с ними!

Но почему бы не предположить,

Что ныне между нами, москвичами,

Грядущей жизнью начинает жить,

Работая и днями и ночами,

Он, будущий историк наших дней,

И эта книга плачется, поется,

Лепечется, хохочется… И в ней

Проставить только даты остается.

1974

Рубикон^{509}

В Китеже я взошел на потонувшую колокольню и увидел оттуда не только подводный мирок, но и Волхов, я волок, и где-то за Волгою вольницы вольной войлок юрт, и за Киевом буйный днепровский порог. И еще я увидел за морем — город Стекольный