Только вот к поцелую оказался не готов.

Не к такому поцелую, как этот. Возможно, я бы принял, если бы он схватил меня за подбородок, раздвинул губы и просто засунул язык ко мне в рот. Черт, да я затрепетал бы, даже плюнь он туда. Но это был другой поцелуй.

Медленный. Реально медленный, реально, мать его, медленный. Вдобавок Лавинг все время не сводил с меня глаз. Твердые и уверенные – они цепко держали мой взгляд, и я не мог отвернуться. До последней секунды мне казалось, что он вот-вот выкинет что-нибудь эдакое: укусит или оближет мне губы. Было бы здόрово. Но он наклонился, на несколько секунд замешкавшись в миллиметре от моего рта, словно прислушиваясь к частому дыханию, и просто поцеловал. Мягко. Сладко. Томительно нежно. А затем сделал это снова. И снова. Отреагировал я очень странно. Звоном в ушах. Болью. Тоской. Аж сердце защемило. Мне захотелось отвернуться, и я уже дернул головой.

В этот момент Трэвис опять запечатал мой рот своими губами, просясь внутрь.

Ненавязчиво. Будто крадучись. Руша мои порывы к сопротивлению соблазном. Когда даже это стало восприниматься слишком напористо, я вновь попытался отстраниться, но он уже перетянул меня к себе на колени.

А потом обнаглел. Целуя глубоко, тягуче, как любовник, одновременно лапая меня так настойчиво, что я больше не посмел рыпаться. Очень скоро выяснилось, что если я хочу добиться чего-нибудь пожестче, то должен быть милым. Если я поцелую его в ответ, впущу в рот, а мое тело послушно размякнет в его объятиях, и самое главное - если я не стану уклонялся от сладких, отнимающих волю поцелуев, то в итоге Лавинг не устоит. Укусит за подбородок, ущипнет сосок или скользнет пальцами в промежность. Он сводил меня с ума. В любую секунду я грозил взорваться от нервного напряжения, волнения и неловкости разом.

Наконец, бросив терзать мои губы, он зашептал, уткнувшись носом в ухо и не переставая работать рукой внизу:

- Суть в том, что сколько бы я не желал тебя трахнуть, сколько бы не мечтал связать, достать хлыст и пороть, пока твоя кожа не заалеет как свекла — а мне отлично известно, что ты сам этого хочешь и согласишься испробовать абсолютно все, — я как не крути не смогу избавиться от ощущения, что чем активнее мы этим займёмся, тем вероятнее ты уедешь из «Неизвестности». И чем чаще я буду приглашать тебя на родео или на ужин, или просто на кухню, тем скорее мне придется искать нового работника, разбирающегося в овцах. - Он смолк на мгновение и надавил пальцем на мое отверстие. – Ну, скажешь, я заливаю?

Еще четверть часа назад это откровение напугало бы меня до уссачки, заставив чувствовать себя пойманным в ловушку. Но я мог думать только об одном: если отвечу правильно, то заполучу этот проклятый палец. И пообещал:

- Я не уеду.

Палец дразнил, по-прежнему не входя.

- А ты мне не врешь, мальчик?

- Нет, сэр. - Я закрыл глаза и попытался насадиться на палец. – Пожалуйста, сэр.

Но он не собирался смягчаться, во всяком случае, пока не убедится в моей правдивости:

- Я знаю, чего тебе надо, ковбой. Тебе нужен просто трах. Место, где скрыться. Работа. Ну и, пожалуй, немного развлечений на стороне. И ты категорически против совмещения секса и работы. Но все это находится здесь, Ро. Кроме того, я хочу стать твоим другом. Я не прошу какой-то особой близости. Хотя все-таки жду, что ты в перерывах между хлопотами по уходу за овцами иногда перекинешься со мной словечком, ну и позволишь связывать и трахать до посинения. Ну что, рискнешь, как мужик, иметь со мной дело, или слиняешь сегодня же ночью?

Голова шла кругом, тело ныло. Это было мучительно. Но, Господь всемогущий, он уже завел меня на полную катушку. «Как мужик». Нарочно сказанул, чтобы взять на слабо. Чушь собачья.

Но действенная. Зацепила-таки на крючок, вот почему я ответил честно:

- Не знаю.

Хватка на моем плече ослабла:

- Ну вот, я же говорил.

Я покачал головой, не открывая глаз:

- Ты меня пока слишком плохо знаешь, чтобы заявлять такое.

К моему удивлению, он усмехнулся, и я сразу почувствовал себя необычайно легко.

- Да нет, знаю. Лучше, чем ты думаешь. Уверен, что ты парень отчаянный, и это так и есть, Ро. - Я молчал. Лавинг поглаживал мою потную шею. Потом наклонился и укусил за ухо; я вздрогнул, но когда тот заговорил, снова притих. - Боишься, что я задумал сделать тебя своим любовником? Ну так мне не нужен любовник. И партнер тоже. И муж. Я хочу просто мальчика. Шлюшонока, чтобы исполнял мои приказы. Хочу нарядить тебя в одни только сапоги со шпорами, кожаные ковбойские гамаши, воткнуть в зад хвостик и велеть отсосать мой член. – Меня опять прошибло дрожью, но его зубы прихватили мою мочку, принося расслабление. - Я хочу, чтобы ты работал на меня, готовил мне еду и разговаривал со мной. И хочу трахать тебя, Ро. Трахать так, чтобы ты ни о ком другом даже помышлять не смел. Хочу, чтобы ты был моим. Моим. Хочу поставить на тебя свое тавро, как на рогатый скот. Не потому что люблю. А потому что хочу тебя, и потому что не желаю, чтобы тобой владел кто-то еще.

Пока он все это выкладывал, у меня чуть мозги набекрень не свернулись, я совсем запутался в том, что испытывал. Облегчение. Страх. Надежду. Ужас. Возбуждение. Разочарование. Радость. Подозрение. Я не успевал отследить, на что как реагирую. Чувства накатывали одно за другим, словно морской прибой. Никакой надежды даже рта раскрыть. Очевидно, он ждал от меня каких-то слов — например, что не сбегу, - а я трусил, так как знал, что не смогу этого произнести. Не смогу. Мое молчание наверняка разозлит его, он все прекратит, и не останется иного выбора, кроме как уехать…

При этой мысли в груди так сдавило, что я согнулся пополам.

Но Трэвис больше ничего не говорил. Он просто подцепил меня за подбородок и насильно повернул мою голову к себе, вынуждая открыть глаза и посмотреть на него.

Мы вдвоем с трудом помещались на сиденье; я – у него на коленях со спущенными джинсами, в мятой, наполовину расстегнутой рубашке. Он не отпускал мой подбородок. Несколько секунд я был в состоянии думать только о том, что мы словно сошли с обложки одного из любовных романов, которые моя мать покупала в «Волмарте», разве что парни на них не обнимали парней. Правда я сроду не читал таких книжек, но не сомневался - там персонажи никогда не признаются женщине, что добиваются её из собственнических побуждений и исключительно ради секса.

Только вот ощущал я себя прямо как те бабы на обложках, и вовсе не из-за того, что Лавинг держал меня точно герой-любовник. Хотя и из-за этого тоже. Просто еще никто никогда не держал меня так. Никто не сгребал как Ретт Батлер и не претендовал на меня. Парочка ребят пытались прощупать, что я думаю об отношениях, но едва заслышав “отношения”, я приходил в дикий ужас. Я воспринимал это не просто как прощупывание. А как заявление прав.

Сейчас я уже ни о чем не жалел. И не чувствовал себя бабой. Я чувствовал, что буря во мне начинает успокаиваться. Трэвис будто бутылку раскупорил, и содержимое начало выплёскиваться наружу. Но когда я посмотрел на него, волны улеглись, потому что если у меня внутри море, то его серые глаза были самой большой чертовой чашей в мире, принявшей это море. Они не дали мне захлебнуться, подхватили и помогли.

Я поддался. Откинулся, потянулся навстречу приоткрытыми губами и уступил его притязанию, впустил в рот, даже расслабил задницу, чтобы он мог проникнуть и туда. Я позволил ему завладеть собой, и впервые на моей памяти занялся с кем-то любовью, не думая о том, как уйти после секса или как дальше сохранять дистанцию. Я просто позволил брать себя и получал удовольствие.

Сим я подтвердил, что отвечаю заявлением на заявление, а это, надо заметить, требует от человека уже гораздо бόльшего.

* * *

Трэвис направился не к дому, а к конюшне, к денникам под моей квартиркой.

Их здесь было примерно пятнадцать, но только в трех стояли лошади. Остальные паслись вместе с овцами.