Черт, я только через три недели выяснил, что его зовут вовсе не Пипс. Оказывается, Пепис - это стародавний писатель, который любил задирать служанкам юбки, автор каких-то там дневников. Как я понял, порывшись в Гугле, Чосер тоже был не лыком шит – отец английской поэзии. По словам Трэвиса, великие личности тоже зачастую не отличались благопристойностью.

- Ты же вроде у нас математик, а не историк, - заметил я.

Тот пожал плечами:

- Райли специализировался на английской филологии. Он назвал своего коня Рочестером. – На губах мелькнула улыбка. - Ему нравилось находить в литературе разные «шаловливые казусы», как он их назвал.

Хоть меня это чуточку задело, я решил не обращать внимания:

- Ты все еще по нему скучаешь? По Райли.

Теперь его улыбка уже предназначалась мне, и боль, кольнувшая в сердце, отпустила.

- Последнее время нет. Теперь для разнообразия у меня куда больше возможностей «поговорить».

Ну надо же, запомнил, как я тогда в джакузи пытался выведать его тайны. Проклятье, но ведь мы сейчас действительно просто «разговаривали». Хотя речь шла о колли.

Я уже смирился с тем, что у меня не будет собаки. Даже убедил себя, что это к лучшему. Трэвис говорил, он не хочет моего отъезда, но только совсем безмозглый идиот поверит, что между нами все навсегда останется радужно. Что-нибудь да помешает. У нас ведь «отношения». А они могут в любой момент разрушиться по целому множеству причин, в конце концов какая-нибудь из них да преуспеет. От одной мысли о расставании с Трэвисом меня разбирало взяться за плетение. О щенке тоже стоило думать поменьше.

Однажды вечером, когда мы с Хейли засиделись за работой, Трэвис заглянул на кухню и сказал, что завтра нам рано вставать и велел мне укладывать мою задницу в постель.

- Куда вы собрались? - спросила Хейли, прикрывая ладонью зевок и упаковывая свой ноутбук в сумку.

- Понятия не имею. Правда. – Она зевнула еще шире. Я нахмурился. - Слушай, если тебе трудно сюда приходить и ты устаешь…

Та лишь отмахнулась и покачала головой:

- Нет, меня убивает хождение на учебу. И еще холод. По крайней мере, хотя бы завтра снег не ожидается. – Встав, она чмокнула меня в макушку. – Осторожнее на дороге, ладно?

Хейли всегда целовала меня в макушку. Забавно, но мне это нравилось.

- Хорошо, - ответил я.

* * *

Я поднялся наверх, где меня поджидал Трэвис. Хейли не могла знать о значении промелькнувшего в его голосе легкого рыка, когда тот напомнил, что пора спать, но я-то все понял. Перво-наперво наведался в ванную у лестницы, сделал свои дела, произвел необходимые приготовления и только потом направился в спальню.

Как я и предполагал, Лавинг развалился на кровати в одних боксерах. В одежде он не кажется особенно волосатым, потому что всегда чисто выбрит и носит рубашки с длинным рукавом, но вот без нее – сущий медведь. На груди кучерявятся густые каштановые с проседью заросли, руки тоже волосатые. В тусклом свете ночника это особенно бросилось в глаза, и мне тут же захотелось запрыгнуть к нему на постель и зарыться в эту роскошь лицом. Правую ладонь он небрежно подсунул под подушку, но я еще больше загорелся, потому что догадывался, что там скрывается, что на ней надето. На прошлой неделе он понял мой не угасший интерес и теперь спрятал руку, чтобы немного потомить.

Трэвис не говорил раздеться, но я начал все с себя снимать - медленно и нарочито неловко, выдавая свою крайнюю нервозность и взбудораженность, потому что знал, как это его распаляет. А сам я уже до чертиков возбудился, едва завидев на прикроватной тумбочке жестяную банку в надписью «Криско» и расстеленное поверх матраса полотенце.

Полностью обнажившись, я подошел и лег на него. Подождал секунду, всматриваясь Лавингу прямо в глаза, потом поднял ноги, широко разведя их в стороны.

Он вытащил из-под подушки руку, затянутую в перчатку, и зачерпнул густого жира из банки.

Сильнее всего я завожусь, когда мы делаем все молча, без всяких вопросов, указаний - просто взгляды и звуки, но неимоверно волнительные. То, как он смазывал мою задницу кулинарным жиром, чтобы затем засунуть туда пальцы, только добавляло процессу непристойности. Когда Лавинг ввел в меня один палец, я по-прежнему лежал смирно, изучая его глаза. Несколько первых толчков он еще наблюдал за моим лицом, но вскоре не удержался и опустил взгляд вниз. Я сделал то же самое. Твою ж мать, как это было горячо! Он подложил мне под голову несколько подушек, но я все равно норовил согнуться в три погибели, лишь бы лучше видеть погружающиеся в меня скользкие пальцы — теперь уже два.

- Мы действительно рано утром уезжаем, – обронил Трэвис будто невзначай, не отвлекаясь от своего занятия, словно проталкивание пальцев ко мне в зад - самый заурядный вечерний ритуал. От этого кровь загудела как высоковольтная линия.

- Куда? – У меня не получилось так обыденно. Голос прозвучал глухо и скрипуче. Но ему тоже понравилось.

Он добавил третий палец, и я застонал.

- На восток. - Лавинг продвинулся глубже, сгибая пальцы. - Собираюсь кое-что проверить, а потом поглядим, стоит ли овчинка выделки.

Информировать дальше тот явно не намеревался.

Рядом с другими пальцами начал протискиваться мизинец; я сдался и, откинувшись назад, воспел.

Это еще не настоящий фистинг, но мысленно я уже его предвосхитил, потому что и телом, и разумом был к нему готов. Настолько готов, что мне стало совсем не до шуток. Сегодня ночью игра дойдёт до конца. Ох, что она со мной всегда вытворяла: я краснел, чуть не лопаясь от натуги; пытаясь посмотреть на Трэвиса, нечленораздельно умолял его поскорее засунуть руку и трахнуть меня, но его лицо расплывалось в тумане. Хотел сказать, как люблю эти снующие во мне пальцы. Описать свою прямую кишку в самых пошлых и дурацких выражениях, чтобы только угодить ему. С какого перепугу я решил, что его возбудит просьба погладить мой «бархатный канал», - право, не знаю, но я еще бы попросил Господа сделать так, чтобы Трэвис больно укусил меня за губу. И, позвольте сказать, реально хотел этого, что бы кто обо мне не подумал. Безумно хотел поглядеть вниз и просто увидеть его запястье или даже предплечье у себя внутри. Я хотел знать, что он во мне. Хотел чувствовать себя одновременно и уязвимым и в безопасности. Жаждал так, как никогда в жизни ничего не жаждал.

Можете мне не верить, но он каждый раз смазывал руку жиром, работая пальцами то по одному, то соединяя их вместе, словно дразнил. Два дня назад он точно так же растягивал меня, нагнув над диваном во время просмотра порно, где два парня допрашивали заключенного, который, по их предположению, контрабандой провозил в заднем проходе кассеты с фотопленками. Трэвис использовал хирургические перчатки, но в фильме перчатка была черная. Тем вечером он чуть не заставил меня на стены лезть, копошась в моей заднице, и шепча, покусывая за ухо: «Ты что-то там спрятал? Признавайся». А я отвечал: «Да. Давай, забери это». Но искомое все никак не находилось, и он говорил, что должен проверить поглубже; довольно скоро я уже задыхался, просил и умолял, чтобы он засунул кисть целиком, что уже можно. Напрасно.

Сегодня я тоже рисковал остаться ни с чем, раз он сказал, что завтра утром нам рано вставать и ехать «на восток». Однако по сценарию мне полагалось просить, вот я и просил.

- Чего ты хочешь, Ро? – Он сложил руку чашечкой, подогнув большой палец, а остальные четыре уже вошли до первых костяшек. Я был так хорошо умаслен, что, наверное, в моё отверстие и силосная башня поместилась бы.

- Я хочу вашу руку у себя заднице, - просипел я, пытаясь насадиться на его пальцы. - Хочу почувствовать, как ваши пальцы достанут мне до горла. Хочу, чтобы вы вогнали свою руку по локоть, сэр. Чтобы вы пощекотали меня изнутри. Трахнули меня кулаком, мистер Лавинг.

Эта речь далась мне не так-то легко. Слова могут сыграть злую шутку, особенно, когда остро осознаешь, насколько растянута дырка. Я бы испытал огромное облегчение, если бы он наконец задвинул эту чертову руку. Она бы заполнила меня до отказа, и боль бы ослабла. Но тогда забава Трэвиса с пыткой быстро бы завершилась. А в мою задачу входило принимать его условия, поэтому я рассказал ему о своих желаниях, хоть и заранее приготовился к отказу.