Однако он склонился надо мной и, лукаво сверкнув глазами, произнес:

- Запомни, мальчик, я никогда не откажу тебе в том, чего ты хочешь.

И рука преодолела последний барьер.

Девчонки в таких случаях орут. А как, по-вашему, должен реагировать мужик, которому другой мужик засунул в задницу руку? Звук зародился где-то в основании позвоночника и, пронзив мозг, вылетел на свободу, наверное, прямо сквозь череп, вместо рта. Не стану лгать. В какой-то момент было действительно очень больно. Хотя у меня ничего не порвалось. Только растянулось. Просто вход в мое тело поддался, чтобы впустить Трэвиса. И вот он там.

Во мне. Я чувствовал его. Это и пугало, и возбуждало. Как вторжение врага – грозного, но в то же время прекрасного. Внутренние органы словно зажили собственной жизнью. Как будто в них попало нечто чуждое, демон, которому оставалось лишь раскрыть когтистую лапу и начать драть кишки на части. Я ждал этого момента месяцы, теперь желая одного: узреть воочию, как выглядит во мне его рука. Но теперь, когда это случилось, я лишь беспомощно уставился на Трэвиса, пойманный в ловушку его взгляда.

А он все смотрел и смотрел. Затем повернул кисть.

Я исторг нечто среднее между криком и стоном. А когда Лавинг принялся толкаться, мне показалось, что я снова в Айове, в свинарнике, потому что только и мог, что низко ворчать и ворчать как боров, опять стонать и ворчать, пока тот поворачивал руку. Ох, с каким же удовольствием он крутил своей рукой.

Меня и восторгал, и страшил тот акт, что мы с ним совершили. С одной стороны - это самый глупый эксперимент, на какой я только подписывался в своей жизни. Опасный. Безумно опасный. В тот первый раз я накачался наркотой, но точно знал, что мне не понравилось, хотя, слава богу, помнил смутно. Сейчас это совсем не походило на забаву. Сейчас я отдавал очень много, невероятно много. Гораздо больше, чем несколько дюймов прямой кишки. Он находился во мне. Это требовало огромного доверия; таким количеством я, возможно, даже не обладал.

И тогда я осознал, почему не могу отвести взгляд: потому что по его глазам видел, что тот не хуже меня все понимает. Понимает, насколько это грандиозно. Он внушал уверенность, что бояться нечего – я в надежных руках.

Трэвис погрузился настолько глубоко, что у меня выступили слезы, я облизал губы и разомкнул их, точно призывая: Войди в меня и здесь.

И он услышал.

Мы целовались как одурелые, а Лавинг таранил меня туда-сюда кулаком. Отчасти это искажало картину — сначала всегда входили пальцы, но перед моим мысленным взором возникала целая рука. Рука, исчезающая в глубине. И мое собственное разверзнутое нутро, в которое после первых нескольких толчков, она уже просто проваливалась. Мы просмотрели столько видеофильмов о фистинге, что я сбился со счета. Особенно Трэвису нравился ролик, где затянутый в черную кожу с шипами парень долбил кулаком другого парня, нагнутого над скамьей; кулак двигался быстро и мощно, в какой-то момент парень в коже вытаскивал одну руку — вот здесь я всегда начинал дергаться в конвульсиях — и запихивал другую, затем поочерёдно менял. Мужик истратил уйму лубриканта, хотя, по правде говоря, даже если все и не так круто, смазки требуется до черта больше, чем показали в фильме.

Тот парень так и стоял перед глазами: как он, не вынимая кулака, вылизывает задницу партнера; Трэвис в этот момент кружил языком по краю моего ануса, натянутого вокруг руки, которая скользила уже практически свободно. Это было по-прежнему опасно, но теперь я ощущал такую внутреннюю гармонию, что практически слышал ее мелодию. И я доверился. Доверился совершенно осознанно. Доверился буквально во всем.

Он такого еще никогда ни с кем не делал. Он сделал это со мной. Да уж, чертовски эгоистично, но я отчаянно хотел навсегда остаться для него единственным, и, что бы ни случилось, пусть только я буду тем, кто так много позволил и доверил ему.

В тот первый раз все длилось не долго. Казалось, я готов заниматься этим ночь напролет, но Трэвис благоразумно дал мне лишь несколько минут. Я взбесился. Накинулся на него, когда он вытащил руку, что-то нечленораздельно бормоча, повторяя, как он мне нужен; говорил, что я его шлюха и «пожалуйста, пожалуйста, мистер Лавинг, трахните меня». Следующая вспышка воспоминаний: его ствол у меня в горле. Трэвис запрокинул мою голову, оттянув за волосы, и трахает в рот, а я жадно заглатываю, точно последняя сучка, и дрочу что есть силы. Я чувствовал, как это грязно, низменно и великолепно, а когда он вынул член и кончил мне на лицо, я рассмеялся, широко раскрыв рот и зажмурив глаза, потому что его кончина, блядь, была буквально везде. А потом я сам излился, забрызгивая себя. И довольно бурным фонтаном.

После он проявил прямо-таки небывалую заботу и нежность. Кудахтал надо мной как квочка, вымыл с ног до головы в ванной, дотошно выспрашивая, как самочувствие и как там моя задница.

- Все хорошо, - ответил я в пятидесятый раз. - Больно, да, но прекрасно. Абсолютно-охрененно-прекрасно.

Трэвис поцеловал меня и огладил одну ягодицу:

- Ты был таким красивым. Хоть я и не планировал этого на сегодня, потому что нам надо еще успеть выспаться, но не мог больше сопротивляться искушению. – Еще один поцелуй, уже более глубокий. - Спасибо.

Мы немного поласкались, однако Трэвис быстро пресек нашу возню, уложив меня в постель. Сам устроился позади и принялся играть с сосками, что включалось уже в другую часть сценария, которую, очевидно, предварительный фистинг не отменял.

- Черт подери, ну почему нельзя делать это каждый вечер? - пожаловался я, чуть поворачиваясь и подставляя ему свою грудь. Не сомневаюсь, что он задумал хорошенько поизмываться надо мной, прежде чем сообщить, что пора баиньки. Я и сам был не против. Наоборот, предался самым разнузданным фантазиям.

Тот уткнулся носом мне в шею и так сжал сосок, что я забыл как дышать.

- Мне бы хотелось каждую ночь запирать тебя в камере со скрепленными растяжкой ляжками, выпяченной задницей и доступной дыркой; я бы заходил, когда мне на хрен приспичит, засовывал в нее пальцы и трахал.

По моему телу пробежала волна дрожи. Это что-то новенькое – он желал перевоплотиться в тюремщика и в самых жарких подробностях расписывал, как превратит меня в раба. Я знал, что он просто дурачится, что никогда такого не сделает, но тот от одних разговоров прямо реально тащился. Такой тип грубых пошлостей, в которых речь не шла непосредственно о сексе, а от собачьего ошейника отделял один шаг, был не особо в моем вкусе, но в устах Трэвиса даже подобная пахабщина звучала красочно.

- Неужели? – переспросил я.

- Ага. А выпускал бы лишь затем, чтобы нагибать над моим письменным столом. И чтоб ты разводил половинки собственными руками и держал их так долго-долго, пока я вволю не налюбуюсь зрелищем.

Ладно, на этом месте меня уже скрутило судорогой от удовольствия:

- М-м-м…

Он снова ущипнул мой сосок:

- Но лучше всего ты бы смотрелся на скамье, с высоко поднятыми раскрасневшимися полупопиями. Я бы стянул тебе лодыжки и запястья веревками и баловался бы с твоей задницей целый день. Ты просто неотразим с хвостом. Но теперь, когда мне известно, как ты любишь крупные штучки, нам, возможно, придется внести некоторые коррективы. Во всяком случае, потребуются хвостики побольше. И другие вещи. Как на тех видео. Еще толстый кляп. Не горю желанием выслушивать во время сессий твои комментарии. Хочу слышать только звук шлепков о плоть и скрип перчатки, когда буду исследовать рукой твои глубины.

Ох, твою ж мать… Я хныча скорчился у него под боком и снова затвердел.

Затвердел, как чертов кремень, даже при том, что воспаленный задний проход заклинал меня, что это невозможно.

Трэвис, разумеется, словно ни в чем ни бывало скользнул ладонью вниз и невинно приласкал мое бедро:

- А теперь давай спать.

Чтобы заснуть потребовался почти час. Мне пригрезилось, что я связан и меня окружили семеро сексуальных красавчиков, которые только и делали, что пихали в мою задницу пальцы. Утром, когда Трэвис велел вставать, эта интимная часть моего тела восхитительно ныла от воспоминаний о сне и о том, что было накануне вечером. В ду́ше я предался дрочке аж два раза.