Темнеет. По берегу в высоких резиновых сапогах шагает  М и ш к а.

М и ш к а. Во, сегодня всей бригадой хороший улов взяли… Премиальные обеспечены!

Б о р и с. Мишка, а что там, в бунеевской каюте, было?

М и ш к а. Иди-ка, табань правым.

Б о р и с. Слушай… Мне это нужно.

М и ш к а. Теперя оно государственный секрет.

Б о р и с. Он отец мой был, Бунеев.

М и ш к а. Ты не колотись. Наследство он тебе не оставил. Кому нужно, и без тебя разберутся. Дай дорогу!

Борис отступил.

Дай дорогу!..

Борис еще раз отступил.

(Измывается, полагая, что Борис трусит.) Дай дорогу…

Б о р и с (ловким броском швырнул Мишку на землю, придавил). Что из тайника достал? Куда спрятал?

М и ш к а (хрипит). Пусти…

Б о р и с. Лежи тихо… Говори: что в тайнике было?

М и ш к а. Чертежи.

Б о р и с. Где они, чертежи?

М и ш к а. Отвез я их.

Б о р и с. Куда отвез?

М и ш к а. В город. Им.

Б о р и с. Кому?

М и ш к а. Которые шпионов ловят.

Б о р и с. Это почему же им?

М и ш к а. А почему он чертежи прятал?.. А? Спер? Кто так делает?..

Б о р и с. Эх ты!..

М и ш к а. Там не приняли… направили…

Б о р и с. Куда? Вывеску хоть запомнил?

М и ш к а. Запомнил… это институт… Улица Бетховена, дом восемь.

Появляется  Н а д я. Мишка вскакивает.

Б о р и с. Шпиона он нашел! Фильмов ты насмотрелся, парень…

М и ш к а (тихо, с ненавистью). Мотай отсюда. Ты здесь не отдохнешь, а последнее здоровье потеряешь. (Уходит.)

Н а д я (подошла ближе). Борис… уехали бы вы, правда… Еще дня три — и я тоже домой, в город. Уезжайте, Боря…

Б о р и с. Отсюда, из Кардымовки?.. Как он тут жил?.. На дебаркадере… один! Вержа перед ним… Двадцать лет… Самое худшее место, в котором мы можем находиться, — это быть в самом себе. Француз Монтень сказал эти слова три столетия назад…

Н а д я. Сердитый он был очень, Андрей Семенович.

Б о р и с. Я никогда не бывал в деревенской бане. Пойду посмотрю, как там…

Н а д я (понимающе). Иди. Я тебя подожду.

Входят  А н т и п о в  и  Л е р а.

А н т и п о в. Мать уехала? Слушай Боб, говорят, сохранились какие-то чертежи.

Б о р и с. Я знаю.

Л е р а (как бы извиняясь). Боря, я подрабатываю в нашей областной газете. Брала интервью недавно… Боря, мне давал интервью инженер, который строит новый мост через Вержу. (Вспоминает.) Фамилия такая простая… Толстяк, с одышкой… Он говорил, что у него с Бунеевым был какой-то конфликт.

А н т и п о в. Ведь как бывает: повыдергивал из старых чертежей все лучшее, подправил — и уже строит. Вот тебе и весь конфликт.

Л е р а. Сергей, ты же его не знаешь… и так плохо о человеке!

А н т и п о в. Я не о человеке, я о человечестве, Лерочка. Боб, все-таки попробуй в этом разобраться. Дерзай, старик! Если же доведется спорить… не забывай: у тебя всегда в запасе веский аргумент — тренированные кулаки десантника. (Серьезно, даже чуть с нажимом.) Время спросит потом не с кого-нибудь, а с нас: что вы сделали, чтобы пыль равнодушия не покрывала планету? Подумай, кто это сделает за нас? Кто, если не мы?!

З а т е м н е н и е

Прошла неделя. Там же. Часы предвечерья.

Входят  Н а д я  и  М а р я г и н. Надя несет книги Марягина и свою тетрадь для стенографирования. На скамейке, возле кольев с лаптями, развешанными для продажи туристам, дремлет  О л ь х о в ц е в.

Н а д я. Не бойтесь вы свежего воздуха!

М а р я г и н (с намеком). Вам-то здесь лучше: дебаркадер весь виден.

Н а д я. При чем тут дебаркадер?! Просто на воздухе работа быстрей пойдет.

М а р я г и н. Если уж не идет, так не идет… Эта скульптура Матвея Черного далеко не мелочь, Надюша… Вы читали мою книгу о привольском восстании семнадцатого века? Вышла нынче весной.

Н а д я. Простите, не читала.

М а р я г и н. Я убежден, моя концепция… гм… о привольском восстании и Матвее Черном — единственно верная концепция. А споры вокруг скульптуры — просто мышиная возня. Почему же так трудно мне сегодня собраться с мыслями?

Н а д я. Чем вам помочь?

М а р я г и н. Вы? Могли бы… Вы всё, всё могли бы…

Н а д я. Буду стараться, Владимир Павлович. Давайте здесь. Дед нам не помешает.

О л ь х о в ц е в. Все-таки неудобно: вроде бы посторонний предмет. (Встает.)

М а р я г и н (отвел старика в сторону). Дорогой Евгений Степанович, имейте в виду: ваша библиотека для меня бесценна. Я готов дать за нее любые деньги. Неужели ж не проснется ваша коммерческая жилка?..

О л ь х о в ц е в. Если б можно было посоветоваться с Андреем Семеновичем… (Уходит.)

М а р я г и н (вслед). Все-таки я не теряю надежды.

Н а д я. Сегодня в шестнадцать тридцать был катер?

М а р я г и н. Был, кажется. (Саркастически.) Впрочем, нет, в бурных волнах Вержи произошло кораблекрушение. Пассажиров подобрало океанское судно, и только прекраснейший из них, Борис Куликов…

Н а д я (сухо). Я готова, Владимир Павлович.

М а р я г и н. Последние фразы… прочтите, пожалуйста…

Н а д я. «Мне думается, обращение к материалу истории не должно связывать фантазию художника». Точка. «И все же…»

М а р я г и н. Та-ак… (Диктует.) «И все же те крупицы сведений относительно Матвея Черного, которыми располагает историческая наука о нашем крае, вряд ли дают художнику право трактовать…». (Поморщился.) Боже мой, какой суконный пошел слог… «право», «трактовать»…

Н а д я (привычно). «Право трактовать…»

М а р я г и н. Зачеркните все это. (Диктует.) «Современный взгляд художника на исторический материал предполагает прежде всего…»

Н а д я. Простите, вы заторопились. Повторите.

М а р я г и н. «Современный взгляд художника на исторический материал предполагает прежде всего объективную зоркость по отношению к главному, определяющему в данном отрезке истории. «Сотри случайные черты», — сказал поэт…». Нет, не идет. Жвачка. Солома какая-то. Вот вы скажете свое «повторите» — и все мысли сразу куда-то вылетают.

Н а д я. Обычное профессиональное выражение — «повторите».

М а р я г и н. Я не сплю уже несколько ночей.

Н а д я. Владимир Павлович, вы будете диктовать?

М а р я г и н. Хорошо, считайте, что я диктую.

Н а д я (иронически). Буду считать. Время стенографистки оплачивается.

М а р я г и н. Сегодня ночью я смотрел на себя вашими глазами…

Н а д я. Это не записывать?

М а р я г и н. …молодыми, беспощадными глазами…

Н а д я. Владимир Павлович, не надо.

М а р я г и н. Вы так спокойны…

Н а д я. Закалка, Владимир Павлович. Извините, профессиональная закалка. Мне примерно раз в месяц кто-нибудь обязательно объясняется в любви.

М а р я г и н. «Кто-нибудь»!

Н а д я. Вот я прихожу к вам домой и к другим. Сидишь, работаешь наедине. Скажешь раз-другой «повторите», а дядечка вдруг на колени бац! Или прямо целоваться лезет. Опасная профессия. Стюардессы, официантки, стенографистки — это в представлении некоторых легкая добыча. Лишь бы купить наше расположение, побольше дать на чай…

М а р я г и н (про себя). Безумец… Барабан с квасом…

Н а д я. Продолжим диктовку?

М а р я г и н. Нет. (Увидел, что Надя нахмурилась.) Но вы-то что нахохлились?

Н а д я. И не думала, Владимир Павлович.

М а р я г и н (желая восстановить духовный контакт). Помните, вы как-то похвалились, что у деда в сундуках сохранились старинные деревенские наряды? Показали бы мне… Я ведь свои исторические очерки всегда немножко беллетризирую. Очень хочется увидеть эти платья не в музее, а на живой прелестной женщине…