Тогда — прощай!

Бескрайний, залитый весенним солнцем степной простор. Полевой стан коммуны. Та же избушка-землянка с красным флажком над крышей. И так же хлопочет возле котла над костром  А г а ф ь я. Появляется  А н ю т к а, дочка Охапкина.

А н ю т к а. Тетка Агафья! Ваши отсеялись! Идут уже…

А г а ф ь я. А как твои? Где батька-то?

А н ю т к а. Батька с Иваном здесь, к Ферапонту собираются. Сеялку он обещал нам продать. (Заглядывает в котел.) Что варишь?

А г а ф ь я. Щи.

А н ю т к а. Можно, я посмотрю, как вы есть будете?

А г а ф ь я. Что это тебе — представление?

А н ю т к а. Бабка Шелаболиха бает, быдто ваши, когда едят, перед каждой ложкой три раза «ура» скрикивают.

А г а ф ь я. Что ж, оставайся, послушай.

Появляются коммунары — И в у ш к и н,  Г о л ь ц о в,  К о к о р и н  и  С а м о й л о  П е т е л ь к и н.

И в у ш к и н. Ну, на этот раз соберем урожай, а?!

К о м м у н а р ы. Соберем!

И в у ш к и н. Анютка! Здравствуй!

А н ю т к а. Здравствуйте… товарищи…

А г а ф ь я (накрывает на стол). Все как было, когда начинали…

Ивушкин усаживает Анютку на то место, где когда-то сидела Лиза.

И в у ш к и н. Только нет кое-кого…

А г а ф ь я. Прибежала Анютка сюда, кричит, а у меня аж душа захолонула… Так же Лиза, помню, прибежала: «Агафья, отсеялись!» Звонкая была…

Коммунары едят. Анютка тоже ест и ожидает: будут ли они, как болтала бабка Шелаболиха, перед каждой ложкой «ура» скрикивать? Агафья с улыбкой наблюдает за нею. Появляется  А н и с и м  О х а п к и н.

О х а п к и н. Анютка! Анютка-а…

А н ю т к а. Здесь я.

О х а п к и н. Ишь куда вильнула… Отшабашили, соседи?

И в у ш к и н. Отшабашили, Анисим Федорович.

О х а п к и н. Место у вас бойкое, на дороге, не обойдешь.

И в у ш к и н. Садись с нами, Анисим Федорович!

О х а п к и н. Благодарствуем. (Присаживается.)

Самойло передает ему миску с едой.

Глянь, Петелькин! Ты в коммуне, Самойло?

С а м о й л о. Как видишь.

О х а п к и н. Так беспортошным на всю жисть и останешься.

С а м о й л о. А ежели коммуна разбогатеет?

О х а п к и н. Чудак! Одному — вернее. Разбогател — так уже все твое, Самойлово! Батраков нанял и живи-наживайся дальше.

С а м о й л о. Стало быть, я разбогатею, а другие хоть с сумой ходи?

О х а п к и н. Пускай и другие мужики богатеют, тебе-то что?

С а м о й л о. Так, значит, все богатыми и станут? Даже батраки? Какого ж лиха им тогда на меня работать?

О х а п к и н. Вестимо, бедные все ж таки будут, да ить…

С а м о й л о (перебивает). Бедных-то завсегда больше, чем богатых! Вот я, значит, разбогатею, а бедные в одночасье обозлятся да все у меня отберут?

О х а п к и н. А ты им по шее…

С а м о й л о. Это я-то — бедным?!

О х а п к и н. Дак ты уже будешь богатым.

С а м о й л о (с улыбкой косясь на Ивушкина). Сказка про белого бычка…

Охапкин, соображая, чешет затылок.

И в у ш к и н. А ты, Анисим Федорович, за коммуну или против?

О х а п к и н. Я? Я — за… (Бросает есть, поспешно встает.) За-а! (Пятится.)

И в у ш к и н (с улыбкой). Чего торопишься?

О х а п к и н. А? Сын, Иван, дожидает… дельце у нас малостное…

И в у ш к и н. Придешь и к нам когда-нибудь. Как пришел в партизаны…

С а м о й л о. Все придут! Иначе, брат… сказка про белого бычка!

О х а п к и н (обескураженный). Сказки, милой, и мы знаем… Анютка! Лети домой, трясогузка!

А н ю т к а. А что мамке сказать? Что к Ферапонту сеялку покупать пошли?

О х а п к и н. Какую сеялку?! Чего мелешь-то?

И в у ш к и н. Ты, Анисим Федорович, не к Ферапонту, а к нам поближе держись. Правда — за нами.

О х а п к и н. Одной правдой, Гаврила Семеныч, землю не вспашешь, не засеешь. Ты уж… к-хм… заворачивай ко мне на огонек, Гаврила Семеныч.

И в у ш к и н (с улыбкой). Чайком угостишь?

О х а п к и н. Смогу, паря. Опять я самовар заимел! Еще краше того, питерского. Заворачивай, угощу! Анютка, домой!

Охапкин тащит за руку Анютку, но не успевает уйти. Слышатся отдаленные выстрелы. Затем появляется  Г о л ь ц о в. Он — с винтовкой.

Г о л ь ц о в. Ну, бандюги!.. Тиуновы… оба… сыночки Ферапонта Михалыча. То по лесам шалили, а тут, гляжу, вот они… Да из обрезов палят в кого-то. Пуганул я их. Ускакали, гады…

И в у ш к и н. В кого ж они из обрезов палили?

Г о л ь ц о в. Да не опознал я… Деревца там, колок, не видно.

Входит  Л ю б а ш а. Она в старой красноармейской шинели, в сапогах. Пошатывается, в руке держит шлем со звездой.

Л ю б а ш а. Водички испить найдется? (Села.)

И в у ш к и н. Люба?..

Любаша молчит.

А г а ф ь я. Водички ей подавай! Иди к своим, батька птичьим молоком напоит.

И в у ш к и н (подал ей ковш с водой). Откуда ты сейчас?

Л ю б а ш а. От китайской границы.

А г а ф ь я. Во-во! Перемахнуть не успела?!

Л ю б а ш а. Я в красной кавалерии была… Семеновцев били.

Г о л ь ц о в. Уж не в коммуну ль теперь затесаться решила?

Л ю б а ш а. Просто в родные места.

Г о л ь ц о в. Проваливай-ка. А то можем тебе кое-что и припомнить.

И в у ш к и н. Ты полегче, Гольцов!

Г о л ь ц о в (щелкнул затвором винтовки). Отыдь!..

К о к о р и н. Давай винтовку… (Отбирает винтовку у Гольцова.) Больно ты скорый на расправу.

Г о л ь ц о в. Гражданка Тиунова, показывай бумаги, какие есть! Кто ты такая и почему?

О х а п к и н. Ежели судить, так по совести! Лазарет партизанский кто от резни уберег? Она, Любаха!

С а м о й л о. И в красную кавалерию никто ее силком не волок.

Г о л ь ц о в. Чего суешься, Петелькин? Откуда знаешь, враг она теперь или не враг?

С а м о й л о. Я врагов видывал, разглядел…

А г а ф ь я. Когда ж это ты их разглядывал?!

С а м о й л о. Когда на пике поднимал, тогда и разглядывал.

Любаша достает бумаги.

Г о л ь ц о в. Мда… (Рассматривает документ.) Отпущена из полка насовсем.

И в у ш к и н (взял из рук Гольцова бумажку). Кровь?.. Люба?! А ну, ребята, помогите мне…

А г а ф ь я (расстегивает шинель Любаши). Анютка! Там простыня на веревке висит. Тащи быстрей! Перевяжем…

Л ю б а ш а. Чего зря простыню портить?

И в у ш к и н. Люба?!

Л ю б а ш а. Все ж венчали нас, Гаврила Семеныч… Поцелуй меня.

З а н а в е с

1957

НИЛА СНИЖКО.

ФЕДОР.

МАРИЯ ИГНАТЬЕВНА — его мать.

ЧУФАРОВ — его дядя.

ЗОЯ ПАРАМОНОВА.

МИТРОФАНОВ.

САШКА.

ЭДИК.

ЛИЗОЧКА.

КРУГЛИК.

ТУЗИКОВА.

АЛЕКСЕЙ.

МИКА СТАВИНСКИЙ.

ПОЖИЛАЯ ЖЕНЩИНА.

ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ ЖИЛЕЦ.

ЮНОША.

Большая проходная комната. Слева дверь в соседнюю комнату. Правая стена пробита снарядом. Лестничная клетка обнажена, и ступени обрываются на уровне пола проходной комнаты, так что все, кто живет на верхнем, третьем этаже, проходят через эту комнату. Сквозь окно щедро проливается свет. Солнечные блики играют на стенах, прячутся в зеленых листьях хмеля, который протянулся под потолком, запутался в остатках люстры и спустил свои зеленые косы по углам. Видно, что хмель пришел сюда прямо с улицы и вьется тут не как попало, а направляется чьей-то заботливой рукой. Отсюда хорошо видны небо и город. Собственно, города нет, одни развалины, над которыми возвышается старинная крепостная стена с башнями. Стены комнаты испещрены надписями. Где углем, где мелом, а то и просто штыком нацарапаны слова: «Смерть фашистам!», «Братки, дойдите за нас!», «Гвардейцы не сдаются! Рядовой Потапенко», «Туська, милая, где топают твои ножки?» Эти надписи и следы пуль говорят о том, что дом выдержал не один бой. Где-то близко фронт — сюда доносится гул артиллерийской канонады. В левой стороне комнаты стоит большая, сработанная под карельскую березу кровать с резными украшениями в виде толстеньких амурчиков с крылышками, нацеливших свои стрелы на тех, кто, как предполагается, лежит в этой масштабной кровати. Сейчас под прицелом амурчиков, находится девушка в купальном костюме. Это  Н и л а  С н и ж к о. Она приподнялась на локте, провожая сердитым взглядом  и н т е л л и г е н т н о г о  ж и л ь ц а, направляющегося через комнату к лестнице. Жилец, лысоватый, в очках, отворачивается, дабы не видеть девушки.