Н и л а (оправляя короткую юбочку на купальнике). Ах, вам стыдно?

И н т е л л и г е н т н ы й  ж и л е ц. Мое нравственное чувство… гм… достаточно закалено, однако…

Н и л а. А где мне жить?! Как?! Хватит, попряталась, целую неделю под одеялом переодевалась… А теперь вы от меня прячьтесь! Уж отсюда-то меня не выживут. (Вскакивает на кровати.) Поберегите нравственное чувство… Ти-ти-та-та! Ти-ти-та-та… (Танцует, подпрыгивает на пружинящем матраце.)

И н т е л л и г е н т н ы й  ж и л е ц. Что это — непосредственность или…

Проходят один за другим еще двое жильцов верхнего этажа — п о ж и л а я  ж е н щ и н а  с авоськой и  ю н о ш а  в матросской тельняшке.

Н и л а. Я тут живу, комната моя! А в своей комнате человек может делать все, что ему угодно. Я ходила купаться на реку, должна же я переодеться. (Прыгает на кровати, затем соскакивает на пол, всовывает ноги в туфли, хватает аккордеон и, подыгрывая себе, поет.)

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Испортила война девку.

Ю н о ш а. Овчарка она, а не… овчарка немецкая!

Н и л а. А, тебе не нравится песня, полосатенький? Зачем слушаешь?

Ю н о ш а. Хорошие люди погибают, а такая вот живет — и хоть бы хны! (Поднимается по лестнице.)

Н и л а. Зачем вы все тут? Проходите. Я — одна. Одна в своей законной комнате. Делаю, что хочу.

И н т е л л и г е н т н ы й  ж и л е ц (уходя, оглядывается). Когда же отремонтируют лестницу?

П о ж и л а я  ж е н щ и н а. Еще и трех недель не прошло, как город освободили, а вам уже лестницы парадные подавай… Слышите, как близко пушки бухают… (Ниле.) А ты подумай, как теперь жить будешь. Хоть и красивая, да с дурной-то славой кому нужна?

Ж и л ь ц ы  уходят — кто вверх по лестнице, кто вниз, через дверь справа. Нила, оставшись одна, натягивает платье, затем опускается на кровать и сидит, уронив голову на руки.

Н и л а (устало). Ой-гоп… с дурной-то славой… кому нужна?..

Она задумалась — и мы слышим, о чем…

М у ж с к о й  г о л о с. Эй, девушка… девушка! Где же она? Черт, какая темень…

Г о л о с  Н и л ы. Я прошу вас, летчик, не идите за мной.

М у ж с к о й  г о л о с. Такая тяжелая вязанка… Девушка!

Шум ветра и дождя.

Что это вы нелюдимая такая? Разрешите, я донесу!

Г о л о с  Н и л ы. Благодарю, не надо.

М у ж с к о й  г о л о с. Ох и глаза!.. Вы знаете, какое у меня теперь самое большое желание в жизни? Снова встретить вас. Куда она нырнула? Девушка, девушка… Я все равно вас найду!

Грубо разрушив атмосферу воспоминаний Нилы, вбегает  Т у з и к о в а — женщина лет за тридцать, рыжая, голосистая. Будто бы не заметив Нилы, пробегает через комнату, стучит в левую дверь.

Т у з и к о в а. Зойка! Зойка… отопри!

З о я (из-за двери, сонным голосом). Мне в ночную смену.

Т у з и к о в а. Отпирай, говорят, дела важная! Апосля доспишь.

З о я (открывает дверь, зевает). Мне в ночную… (Худенькая, стройная, стоит, потягиваясь и протирая заспанные глаза.)

Т у з и к о в а. Как ты по соседству с этой немецкой шлюхой проживаешь, я и желаю с тобой согласовать… Гнать ее надо из дому! Совсем, значит, чтоб и духу ее не было.

Все это говорится таким тоном, будто той, о ком идет речь, вовсе нет в комнате. Нила делает вид, что ей безразличны слова Тузиковой.

З о я. Мне в ночную… (Зевает.)

Т у з и к о в а. Да проснись ты, рыба красноглазая!

З о я (сердито). Чего ты кричишь? Будешь красноглазой, когда по две смены на электросварке! Чего примчалась?

Т у з и к о в а. Я ж тебе сразу выложила… Человек один важный кругом дома ходит. Артихектор! Во. Ходит, ходит, а потом в чертеж — зырк! И опять ходит…

З о я. Мне в ночную… (Разозлившись, кричит.) И пускай ходит!

Т у з и к о в а. Дом наш латать будут.

З о я. И пускай.

Т у з и к о в а. А как спросят вдруг: кто в этом доме проживает?

Зоя. Так что?

Т у з и к о в а. Для немецкой шлюхи ремонту делать не станут. Вот что! Из-за нее мы все пострадаем, все три этажа.

Звонит звонок в левом углу. Нила встает, надевает черный клеенчатый фартук, направляется к выходу.

Н и л а (Тузиковой). Рыжая холера.

Т у з и к о в а (апеллируя к Зое). Ты слышала, слышала?!

Н и л а. Р-р-р.. (Делает к ней движение.)

Тузикова прячется за спину Зои.

Варт маль, ихь верде дир шон цайген![1] (Выходит.)

Т у з и к о в а (как бы оправдываясь). Тебе смех, а ведь она… ох, страшная! Вчерась как ухватила меня, этак вот как-то, вот так, не по-бабьи даже, да мужчины и те не так хватают… Как захапала, значит, так у меня вся тела в судороги… и дых отказал… Во какая! Одно слово — овчарка…

З о я. А ты не лезь. Что она тебе сделала! Сама пристаешь.

Т у з и к о в а (патетически). Родину мою продавала — вот что она мне исделала!

З о я. А ты видела, как она продавала?

Т у з и к о в а. Ты икуированная была и не суйся, не знаешь. А я тут, под фашизьмом, проживала. Эту шлюху весь город ненавидит. Прохожие вслед плюются. С немецкими офицерами, с генералами даже в опель-афтанабилях раскатывалась. Ты глянь, глянь — на ей вся белья, до ниточки, немецкая! И сверху, и снизу… Переводчицей при их служила. А кровать ей, говорят, какой-то чурбанк-фюрер оставил.

З о я. Иди-ка ты. Эта кровать тебе, я вижу, покоя не дает.

Т у з и к о в а (ложится на кровать, примеривается). А что, я — потерпевшая. Мой мужик за родину погиб. Я имею полное право. Конфисковать — и мне отдать за мою сиротскую бедность.

З о я. Да зачем тебе такая кровать?

Т у з и к о в а (опешила). Ты мне… Я… это… (Кричит.) Ты что, меня живую хоронишь?! Да меня сам капитан батальона, когда наши вернулись, поцеловал. Капитан батальона…

З о я. Капитан не тебя поцеловал. Родного, советского человека.

Т у з и к о в а. Опять же — в дворниках такую держуть!

З о я. Как-то ведь ей надо жить.

Т у з и к о в а. Ответственный же пост! Уж я бы лучше ее справилась. Бегает с метлой на высоких каблучках! Умора…

Входит  Н и л а, она прихрамывает и опирается на руку  Ф е д о р а. Федор в сапогах, длинной кожаной куртке, в фуражке лётной формы. В руке сумка-планшет. Он молод, но, судя по его лицу, можно сказать, что за два года войны он много пережил.