— Что ты говоришь?

— Я говорю им, что это сделала моя мама, потому что я сказал, что её жареная курица на вкус как из KFC.

Она рассмеялась против воли.

— За это я бы тебя ударила, — согласилась она.

Ной уже затих, засунув в рот большой палец. Мама, заметив это, нахмурилась.

— Не бери в голову, — сказал я. — Он делает так, когда расстроен.

— Но ему почти десять!

— Не бери в голову, мама. Ради Бога!

— Ладно, — сказала она. — Возможно, тебе лучше знать.

Не думаю, что когда-нибудь слышал, чтобы она такое говорила.

— Кайлу передали в «Мортимер», — тихо добавила она, ссылаясь на похоронное бюро «Мортимер» в Нью-Олбани.

— Ты идёшь со мной?

— Да, — просто сказала она.

— Её отец будет зол.

— И пусть, — ответила она. — Я бы и в носу не поковырялась ради этого мужчины.

— Думаю, Ною пора спать, — сказал я.

Я передвинул его, чтобы он мог растянуться на диване и уснуть, положив голову на колени моей матери. Его глаза казались особенно тёмными от слёз. Я включил вентилятор.

— Я принесу подушку, — сказал я.

— Я просто посижу здесь с ним, — ответила она, гладя его по волосам. — Как он всё воспринял?

— Очень расстроился.

— Почему?

— Я не знаю.

— Он ведь не знает её.

— Его это не волновало, пока он не пошёл в школу и не понял, что у других детей есть и мамы, и папы. Думаю, эта мысль его беспокоит: сама возможность иметь маму. Он ещё не знает, как об этом говорить.

— Где это слыхано, чтобы мать отказывалась от своего собственного ребёнка?

— Ты отказываешься от меня, — отметил я.

— Неправда! — воскликнула она.

— Ты не принимаешь меня таким, какой я есть. Ты любишь меня потому, что должна, но не потому, что я тебе нравлюсь.

— Ты так думаешь?

— Это правда.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Ты хочешь, чтобы я испытал твою версию счастья или то, что ты считаешь счастьем, или что должно им быть. Для меня твой вид счастья — полный ад. Меня не привлекают женщины. От мысли о сексе с ними меня, если честно, тошнит. Ты продолжаешь говорить, чего от меня хочет Бог, а я продолжаю говорить, что это куча дерьма, потому что так и есть. Это не может быть тем, чего от меня хочет Бог.

— У тебя был секс с Кайлой, — отметила она.

— Да, и я всё время думал о парнях, просто чтобы у меня встал.

— Вилли!

— Это правда.

— Ты преувеличиваешь.

— Нет, не преувеличиваю, мама. Это было стыдно. Я чувствовал себя глупо. Просто это было неправильно, и я знал, что это неправильно. Моя совесть говорила мне, что это плохо, и мы остановились спустя пару месяцев, потому что я просто больше не мог этого делать.

У неё отвисла челюсть.

— Не удивляйся. У меня есть совесть.

— Я часто задаюсь этим вопросом, — сказала она.

— Моя совесть говорит мне, что неправильно заниматься сексом с каждым встречным. И я никогда этого не делал. Ну, по крайней мере, не особо часто. Считаю, что следует влюбиться, прежде чем доставать своего вилли.

— Я буду на это надеяться.

— Говорить с тобой о сексе довольно-таки странно, — сказал я.

— Не делай из этого привычку. У меня уже достаточно седых волос. Как твой друг?

— Джексон?

— Да.

— Откуда мне знать. Я больше с ним не разговариваю.

— Это почему же?

— Он наркоман. Я нашёл в его ванной кучу рецептурных препаратов. На них не было ярлыков, так что, полагаю, он их украл у фармацевта в больнице.

— Это ужасно.

— Ещё одно доказательство того, что у меня есть совесть, — сказал я. — Я бы никогда за миллион лет не позволил кому-то такому ошиваться рядом с Ноем. Но он хорошо целовался. Следует отдать ему за это должное.

— Ты действительно порвал с ним?

— Конечно.

— Но ты так давно ни с кем не встречался.

— Будто тебя это волнует.

— Ну, может и волнует, Вилли. Он кажется достаточно милым парнем.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я, удивлённый, что она говорит что-то позитивное об одном из моих парней.

— Я не злая ведьма, которую ты из меня делаешь, — чопорно произнесла она. — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Мне в это сложно поверить.

— Не ругайся со мной, Вилли, — настоятельно попросила она. — Я не выношу, когда ты со мной ругаешься.

— Перестань осуждать и ненавидеть меня, и я перестану с тобой ругаться.

— Я стараюсь, — просто ответила она.

У меня не было слов, так что я ничего не сказал.

— Я говорила с отцом Гиндербахом о тебе и Ное, — тихо сказала мама. — На самом деле, я ходила на исповедь.

— Зачем?

— Потому что чувствую, что всё это моя вина.

— Что твоя вина?

— Ты, — сказала она. — Ной. Я всегда хотела для тебя лучшего. Для вас обоих, для тебя и Билли, для тебя и Ноя. Но у меня такое чувство, будто мне не удалось, будто я сделала что-то не так и просто не знаю, что именно.

— Это бред собачий, — сказал я.

— Так и сказал отец Гиндербах.

— Правда?

— Правда, — ответила она. — Он сказал, что ты уже взрослый и должен сам делать нравственный выбор, что ты кажешься приятным мужчиной, а Ной кажется действительно милым мальчиком, и что мне пора перестать вставать у тебя на пути, а поддерживать и помогать тебе по мере своих сил.

— Он это сказал?

— Он не похож на отца Джорджа, это уж точно.

— И на том спасибо, — сказал я. — Уверен, алтарники всего округа Юнион вздохнут с облегчением.

— Он немного либеральный, — признала мама.

— Может быть, Бог тоже, — предположил я.

— Может быть, — ответила мама.

Бывают дни, когда я все-таки наслаждаюсь своей работой, когда заботиться о покупателях и убеждаться, что все счастливы — прикольно, когда в воздухе присутствует волнение и энергия, пока мы коллективно пытаемся справиться с равномерными потоками покупателей.

Это был не один из таких дней.

Это была одна из таких суббот, которые тянутся и тянутся, будто моя пятичасовая смена вдруг увеличилась до пяти тысяч часов. Взгляд на циферблат сделал только хуже, подчеркнул, что минуты проползают мимо как букашки в патоке. Это был день, когда у каждого покупателя была проблема, или куча купонов, или жалоба, или предмет, цену которого нужно проверить. Все отчаянно спешили. Трое моих покупателей "забыли" свои карточки и убежали, оставив мою кассу в середине операции без другой возможности прервать покупку, кроме как позвонить дежурному менеджеру. Каждому другому покупателю, кажется, нужно было закончить операцию трудолюбивым выписыванием чека, совершенно не торопясь, будто они делали миру одолжение, оставаясь верными чекам, а не сдавшимся дебетовой карточке, как нормальные люди.

Тяжёлая это работа — проводить бесчисленный поток предметов через сканер, особенно, когда многие эти предметы тяжёлые или громоздкие, как мешки с собачьим кормом, или ящики содовой или пива, или большие жирные арбузы, не говоря уже о безбожных коробках кошачьего наполнителя, который весит чёртову тонну.

Уже после полудня я взглянул на свою очередь и, увидев большой хвост, вздохнул.

Тайрон упаковывал продукты и выглядел таким злым, что я удивился, как ещё никто из покупателей не пожаловался мистеру Оуэну.

Я повернулся к нему и нарисовал на губах улыбку.

Он обнажил зубы.

Я усмехнулся.

Я подумал, что могу умереть раньше, чем наступит два часа.

Без пяти два в моей очереди появился Джексон Ледбеттер с дюжиной красный роз и коробкой шоколадных конфет.

"Вот чёрт", — подумал я, моё сердце ухнуло вниз.

— Привет, — сказал он.

— Как делишки? — машинально спросил я.

— Ты бы знал, если бы отвечал на мои звонки, — легко ответил он.

Я провёл его цветы и конфеты через сканер.

— У тебя всё?

— Они не для меня, они для тебя, — сказал он, открывая бумажник, чтобы найти кредитку.