— Ты не обязан этого делать, — сказал я.

— Я хочу.

— Ты меня не понял, — сказал я. — "Ты не обязан этого делать" равняется южному выражению "перестань меня позорить, ты, чёртов ублюдок".

— Это правда? — с улыбкой спросил он.

Я протянул цветы Тайрону, сам положил конфеты в пакет и протянул их Джексону вместе с чеком.

— Хорошего дня, — сказал я.

— Это для тебя, — сказал он, доставая конфеты из пакета и кладя их на нижний край конвейерной ленты.

— Ты действительно делаешь это со мной, прямо здесь, у меня на работе? — спросил я.

— Ну, ты мне не звонишь.

Тайрон усмехнулся впервые за день. Когда я взглянул на него со злостью, он нарисовал на своих губах улыбку и приподнял брови.

Ублюдок.

— Джек, — тихо произнёс я. — Забери свои цветы. Забери свои конфеты. Забери свои рецептурные препараты, которые ты, вероятно, украл в фармации, где работаешь, и забери свои извинения, свои телефонные звонки, и свои сообщения, и всё остальное, засунь прямо в свою костлявую задницу янки и не беспокой меня, пока я работаю. По южному это значит "отвали".

— Я покончил с таблетками, — сказал он. — Пожалуйста, Вилли. Мне нужна твоя помощь. Я знаю, что ты злишься, но ты можешь хотя бы поговорить со мной?

— Забирай свои вещи и уходи, я подумаю над этим, — предложил я, желая избавиться от него в своей очереди.

— Кто знал, что ты такая стерва? — обиженно спросил он.

— Кто знал, что ты наркоман? — парировал я.

Его лицо омрачилось стыдом.

Тайрон продолжал стоять в конце моей кассы, улыбаясь, как чеширский кот.

— Хотя бы поговори со мной, — сказал он. — Я буду ждать тебя снаружи.

Я смущенно повернулся к следующему покупателю, вдруг понадеявшись, что Джалиса опоздает, чтобы моя смена продлилась, и Джексону пришлось подождать.

Но нет.

— Привет, милашка, — сказала Джалиса, когда подошла.

— Как делишки? — спросил я.

— Сегодня у меня благословенный день. И будет ещё более благословенным, когда закончится. У тебя всё хорошо?

— Пока жив, — сказал я. — Но всё может измениться.

— А то, — ответила она.

Джексон встретил меня у двери. Он сидел снаружи на лавочке, которую сотрудники использовали во время своих перерывов. Он поспешил ко мне, на его лице отражалась тревога.

— Не поступай так со мной, — произнёс он.

Он попытался сунуть цветы и конфеты мне в руки, будто они могли что-то изменить. Я оттолкнул их, ясно давая понять, что не хочу этого.

— Что я могу сделать? — спросил он. — Я совершил ошибку. Мне жаль. Помоги мне всё исправить.

Я направился к своей машине, не в настроении для такого разговора.

— Вилли, пожалуйста, — сказал он, плетясь за мной. — Ты делаешь из меня дурака.

— Дурака из тебя делают наркотики, — сказал я, кидая на него взгляд через плечо.

— Знаю, — ответил он. — Это было глупо. Но я брошу. Ты должен доверять мне.

Я повернулся к нему лицом.

— Я не должен тебе доверять. Я не должен ничего делать.

— Я не это имел в виду.

— В этом нет смысла, потому что мне не нравятся наркотики, и мне не нравятся люди, которым нравятся наркотики, и это не изменится. И я не собираюсь тратить свою жизнь на ожидания, пока ты решишь, хочешь реальности или какого-то искусственного мира. Я предпочитаю реальность. Если бы у тебя были хоть какие мозги, ты бы тоже выбрал её.

— Я стараюсь, — несчастно произнёс он.

— Рад за тебя, — сказал я.

— Я отнёс их обратно, — сказал он. — Все таблетки. Я положил их обратно. А остальные смыл в унитаз. Я сказал себе, что не буду делать этого снова и не собираюсь. Но, пожалуйста, Вилли, ты должен помочь мне.

— Почему?

— Я не хочу потерять тебя.

— Переживёшь.

— Как ты можешь быть таким злым?

— Я всё своё детство ждал, пока мой папочка решит, что предпочитает больше — виски или меня. В конце концов, победило виски. Это всегда было виски. Такие вы люди. И вы ожидаете, что мы, все остальные, будем вам помогать и справляться с вами, убирать рвоту, вытряхивать пепельницы, прощать, и ждать вас, и так далее и тому подобное. Мой первый парень был таким. Мне потребовался целый год, чтобы понять, что я ждал чего-то, чего не случится никогда. Я не собираюсь снова проходить через это дерьмо, ни ради тебя, ни ради кого-либо ещё. И я определённо не собираюсь вовлекать в это своего ребёнка.

— Я изменюсь.

— Надеюсь на это.

— И всё?

— Да. Всё.

— Я думал, ты любишь меня.

— Я тоже так думал. Всё меняется.

— Неважно, что ты чувствуешь, я люблю тебя, Вилли. Для тебя это ничего не значит?

Я ничего не ответил.

— Мы можем быть хотя бы друзьями? — спросил он.

Я снова пошёл к своей машине, не отвечая. Я не ответил, потому что не был уверен, каков будет мой ответ. Я сильно влюбился в этого мужчину. Он легко смог очаровать меня и заставить делать то, что, как я знал, не приведёт меня ни к чему хорошему.

Я дошёл до своей машины, вставил ключ в дверь, бросил взгляд через плечо, ожидая увидеть, что Джей всё ещё там. Вместо этого я увидел, что он бросил розы и конфеты на землю и уходил прочь, его плечи печально поникли.

Почему-то это было намного хуже, чем все остальное, что он мог сделать.

В воскресенье мы опаздывали на службу торжества жизни Кайлы. Я остановился на заправке и подумал купить пачку сигарет, считая, что они каким-то образом помогут мне пережить этот день. Ной состроил гримасу отвращения, когда увидел, что я собираюсь купить сигареты. Он в пантомиме изображал, что его тошнит по всей машине, просто чтобы убедиться, что его точка зрения мне ясна.

Я вернул машину обратно на дорогу и поехал забирать маму.

Парковка возле похоронного бюро была переполнена автомобилями, как и подобало проводам дочери одного из самых известных граждан города.

— Ты уверен насчёт этого? — спросила мама, пока я парковался в переулке.

— Не совсем, — признался я. — Но нас пригласили.

Я вышел, неловко поправив рубашку и галстук. Я чувствовал себя полным придурком. У меня не было подходящего костюма. Мои туфли были потёртыми и выглядели оправданно запущенными. Улыбаясь подбадривающей улыбкой, я проверил галстук Ноя, убрал волосы с его глаз и ворсинки с плеч.

По крыльцу похоронного бюро слонялась дюжина мужчин, они курили, болтали и общались. Пока я подходил, держа за руку Ноя, на нас смотрели. Не враждебно. И не дружелюбно. Просто смотрели.

Вдоль кустов стояли полицейские машины, а у въезда на парковку расположились помощники, направляя движение прибывающих, готовясь обеспечить эскорт.

Мама шла впереди, пока мы шагали по тротуару к ступенькам в похоронное бюро. Она много лет работала учителем. Без сомнения, некоторые мужчины, которые стояли и наблюдали за ними, были её бывшими студентами.

— Миссис Кантрелл, — поприветствовал её один из них.

Мама не обратила на него никакого внимания.

В похоронном бюро было так многолюдно, будто сюда стеклось всё население Нью-Олбани. Большинство были хорошо одеты, даже дети. Они не были похожи на тех, кто купил себе прикид в «Волмарте» или в «Доллар Стор». Очередь из тел вела к главному залу, где проходило прощание.

На пути туда мама поприветствовала много местных.

Мне стоило отдать ей должное за то, что она вела себя напористо, как женщина, которую ничуть не пугали выстроенные против нас силы. Большинство людей были баптистами; мы — католиками. Большинство были при деньгах; мама была женщиной со скромным достатком, а я совершенно нищим. Большинство были городскими жителями; мы жили в деревне. Большинство были спасены от участия в жизни трудного ребенка гомосексуалиста, что было куда хуже, чем ребенок наркомана или женоненавистника. По крайней мере, это можно было понять.