В двадцать минут десятого, пообедав в своей спальне, герцог ждал кофе и ликера. Он был сыт, он умел поесть, но душевный мир, столь связанный с сытостью, все не приходил. С каждой минутой он волновался сильнее. Нерадивость Руперта Бакстера вызывала в нем то же чувство, какое вызвала в жрецах Ваала[54] нерадивость их божества. Деятельный секретарь, сжимавший в это время виски, чтобы голова совсем не раскололась, очень огорчился бы, если бы узнал, что думает о нем хозяин.

Когда дверь открылась и вошел Бидж с подносом, герцог немного оживился, но лишь на мгновение — дворецкий был не один. Чего-чего, а посетителей страдалец не ждал.

— Добрый вечер, — сказал лорд Икенхем. — Не уделите ли минутку?

Нет, мы не подумаем, что граф пал жертвой угрызений. Просто он не очень доверял Мартышке. Велишь молодому человеку петь про Лох-Ломонд, а он забудет слова или мелодию. Вот почему еще за обедом великодушный пэр решил прямо воззвать к лучшим чувствам, а не выйдет — опять прибегнуть к таблетке. Бокал бренди, стоявший на подносе, как раз подошел бы.

— Я насчет денег, — продолжал граф, — которые вы сегодня выиграли.

Герцог осторожно заурчал.

— Плум очень расстроен.

Герцог поурчал еще, но в другой тональности — сердито, и графу показалось, что из ванной послышалось эхо. Видимо, шутки акустики.

— Да, расстроен. Понимаете, это не его деньги. Герцог повеселел.

— А? Что такое? Украл?

— Нет, что вы! Он исключительно честен. Отложил для дочери, на свадьбу. А теперь их нет!..

— Чего ж вы от меня хотите?

— Чтоб вы их вернули.

— Вернул?

— Конечно. Какой благородный, великодушный, трогательный поступок!

— Нет. Идиотский, — поправил его герцог. — Вернул, вы подумайте! В жизни не слышал такой чепухи.

— Вспомните, он расстроен.

— Ну и пусть.

Граф догадался, что взывать к лучшим чувствам нельзя, если их нет; и задумчиво вынул таблетку из жилетного кармана.

— Очень жаль, что его дочь не сможет выйти замуж.

— Почему?

— Она любит молодого поэта. Герцог не забывал обид.

— Пусть скажет спасибо, — посоветовал он. — Поэта! Это надо же! Отбросы общества!

— Значит, деньги не отдадите?

— Нет.

— А то подумайте. Они здесь, у вас?

— Не ваше дело.

— Ну вот, встали бы, подошли к столу… или к шкафу…

Он помолчал, выжидательно глядя на герцога. Тот не шелохнулся.

— Подумайте, а?

— Еще чего!

— О милости взываем, — напомнил граф, положившись на метод мопсообразной дамы, — и молитва нас учит милости.

— Э?

— Учит милости. Как тихий дождь с небесной высоты…

— Что вы порете?

— … она благословляет и того, кто к милости стремится, но стократ — того, кто милует.

— Черт знает что! Спятил. В общем, я занят. Сейчас придет мой секретарь. Вы его не видели?

— Перед обедом — видел, а сейчас — нет. Развлекается где-нибудь.

— Я ему поразвлекаюсь!

— Молодость, молодость…

— Я ему покажу молодость!

— А, вот и он!

— Э?

— Кто-то стучится.

— Не слышу.

Герцог встал и приблизился к двери. Граф разомкнул руку над бокалом.

— Никого нет, — сказал герцог.

— Значит, послышалось. Что ж, если вы заняты, не буду мешать. Не хотите поступить благородно — дело ваше. Спокойной ночи, мой друг. — И граф удалился.

Ровно через минуту в коридор вышел мистер Плум. Из всех, кто напряженно мыслил за недавним обедом, именно он занял первое место; а потому — спешил к герцогу. Он надеялся, что уговорит его поиграть в Жулика Джо.

Чем больше думал он о своем поражении, тем больше убеждался, что его обманули. Честный человек, говорил он в сердце своем, его не обыграет. Надо было выбрать не шаха, где можно и передернуть, а другую игру, верную, вроде этого Жулика.

Подходя к покоям герцога, Пудинг был полон надежд, и тут сам герцог налетел на него.

Надо сказать, что, расставшись с лордом Икенхемом, он посидел и подумал, а потом встал. Ему претило такое унижение, но ничего не поделаешь, в Бакстере он нуждался. Поэтому он и вышел, а выйдя, налетел на этого мерзкого типа.

Тут он увидел, что тип, хотя и мерзкий, но другой, а именно — тот, кто собирался обыграть его ради какой-то дочери. Герцог многих не любил, но особенно его раздражали люди, которые хотят выжать из него деньги.

— Тьфу! — сказал он, отпрянув от Плума.

Плум улыбнулся — наспех, с трудом, но все ж угодливо.

— А, ваша светлость! — воскликнул он.

— Идите к черту, — ответил герцог.

Обменявшись любезностями, они разошлись; но вдруг Плума осенило. До сей поры он хотел отыграть свои деньги, теперь понял, что есть способ попроще. Где-то у герцога лежат триста фунтов, принадлежавшие ему, Плуму, а сам герцог Ушел. Зайди и возьми, чего легче!

Плум был толстоват, но двигался быстро. Словно резиновый мячик, долетел он до двери и только там догадался, что мог не спешить. Да, герцог был занят, но не забыл повернуть ключ в замке.

Многие растерялись бы; многие — но не Пудинг. В конце концов, можно войти и с газона, а в такой теплый вечер дверь, наверное, открыта. Пробежавшись до выхода и обогнув угол, пыхтящий и пурпурный сыщик узнал, что он не прав.

Поражение свое он принял. Да, в Лондоне были люди, которым хватило бы проволоки, чтобы соорудить отмычку, но он не принадлежал к их числу. Смирившись, словно Моисей, взиравший на Землю Обетованную, он приник к стеклу. Комната лежала перед ним, но с таким же успехом он могла отстоять на многие мили. Он смотрел и страдал, пока другая дверь не открылась и не вошел герцог.

Оставалось удалиться, как вдруг где-то рядом, во тьме кто-то запел песню о Лох-Ломонде. Когда, распугав птиц на деревьях, припев закончился, стеклянная дверь распахнулась, и на газон, словно снаряд, вылетел герцог, громко крича: «Эй, вы!». Для Плума то была песня; для герцога — нечто большее.

Да, большее. Он понял сразу, что Бакстер пытается привлечь его внимание. Почему он избрал такой способ — неясно, но размышлять некогда. Быть может, ему пришлось общаться с хозяином тайно и косвенно, кто его знает! Когда-то в детстве герцог читал, что заговорщики подражают уханью совы.

— Эй! — крикнул он. — Где вы там? Где вы, черт вас дери?

Бакстер, однако, не подошел, а куда-то делся. Вскоре знакомые звуки послышались издалека. Герцог кинулся в ту сторону. Пудинг вошел в окно.

Войдя, он услышал шаги. Кто-то гулял по газону. Плум юркнул в ванную.

Лорду Икенхему очень понравилось пение Мартышки. Он ждал робких щебетов, а племянник с истинным блеском уподобился то ли гончей, бегущей по следу, то ли шотландцу, справляющему Новый год. Дядю он выманил, как пробку из бутылки. Даже герцог, и тот не бегал быстрее.

Не успел пятый граф приступить к поискам, как из ванной раздался вопль страждущей души. Дверь распахнулась.

— Пудинг! — воскликнул лорд Икенхем.

— У-ух! — отвечал тот с особым чувством.

Вообще сыщик был человеком сдержанным. Он жил в мире, где чувства не выказывают; но даже стоик закричит, оказавшись в маленькой ванной с огромнейшей свиньей.

Когда он вошел, секунды две он ощущал ее запах. Потом к руке его прижалось что-то холодное и мокрое.

— Пудинг! — повторил граф.

— О-ах! — сказал Пудинг.

Дрожа, как осиновый лист (что нелепо, когда весишь двести фунтов), он думал только о том, что надо бы выпить. На столике стоял бокал, налитый до краев.

— Пу-у-динг! — заорал граф.

Но поздно. Роковая влага уже скользнула в пищевод. Бокал упал на пол. Если бы двадцать овец укусили сыщика, он не рухнул бы с такой быстротой.

Склонившись над ним, граф поцокал языком. Он знал, что одно лишь время, великий целитель, разбудит его друга. Думая о том, что же делать с телом, он услышал за спиной укоризненное «Пип-пип!».