— Увы, увы! Я не предвижу ничего, кроме бед, — произнесла Сибилла. — Поверить не могу, что после всего произошедшего местный народ восстанет; не могу поверить, что ты, отец, после всего, что мы пережили, будешь призывать его к этому.

— Я никого и ни к чему не призываю, — сказал Джерард. — Должно быть, всему причиной великий национальный инстинкт; но если вся Англия, если Уэльс, если Шотландия не станут работать, должен ли Моубрей получить монополию?

— Ах! Это жестокая шутка, — сказала Сибилла. — Англию, Уэльс и Шотландию принудят работать, как принуждали и прежде. Как они смогут выжить, если не будут трудиться? А если и смогут, найдется организованная сила, которая подчинит их.

— У благотворительных обществ, больничных и погребальных клубов^{613} имеются сбережения, на которые можно содержать рабочих в таком вот режиме вспомоществования в течение шести недель. Что же касается войск, на каждый город в королевстве не наберется и пяти солдат. Этот страх перед военными не более чем пестрое пугало: всеобщая забастовка пересилит все армии Европы.

— Пойду и помолюсь, чтобы всё это оказалось необдуманными словами, — сказала Сибилла с глубоким чувством. — После всего произошедшего тебе не следует не только упоминать, но даже и думать об этом, хотя бы ради меня. Каким опустошительным бедствием для наших сердец и семей стало это безумие! Оно разлучило нас, разрушило наш счастливый очаг! И если бы всё ограничилось только этим… — Не договорив, Сибилла заплакала.

— Ну же, дитя мое! — Джерард подошел к дочери и принялся ее утешать. — Невозможно правильно выбирать слова для людей, которые тебе дороги. Я и слышать не могу о тех, кто остается безучастным, — это же против природы! — но обещаю тебе, что не буду агитировать здешних парней. Мне говорили, что местные не очень-то расположены к борьбе. Признаю: ты застала меня в минуту, можно сказать, душевного подъема, но я ведь узнал, что в Стейлибридже поколотили полицию и красных мундиров, и это немного разгорячило мою кровь. Меня ведь и самого, Сибилла, как-то раз, когда я юнцом был, лягнула копытом лошадь конного ополченца. Позволь мне хотя бы ненадолго предаться чувствам.

Она потянулась губами к отцу и упала в его объятия. Он перекрестил ее, прижал к сердцу и множеством ласковых слов попытался развеять ее дурные предчувствия. В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Джерард. И вошел мистер Хаттон.

Они не виделись с самого освобождения Джерарда из Йоркского замка. Хаттон навещал его там, использовал свой авторитет, чтобы облегчить условия его содержания, и не раз предлагал различные средства и способы обретения свободы. Иногда, в минуты отчаяния, Джерард почти желал, чтобы уважение и почтительность, с которыми Сибилла взирала на Хаттона, перешли в более глубокое чувство, — но даже и словом не обмолвился на этот счет. Да и Хаттон никому, кроме Джерарда, не доверил бы своих желаний, которые лишь с большой натяжкой можно было назвать надеждами. Он безмолвно восхищался Сибиллой, искал подходящей возможности и был готов вверить себя обстоятельствам, перед которыми смиренно преклонялся. Его оптимистичный настрой, питаемый изобретательным, пытливым умом и побуждаемый успехом и благополучием в делах, неизменно поддерживал его до конца. Хаттон всю свою жизнь верил, что любое желание непременно сбудется, если у человека есть воля и он следит за происходящим. Полагался он также и на воздействие своих крайне доверительных манер, на свой утонченный вкус, мягкий характер, постоянную готовность сочувствовать — на всё, что скрывало его дерзкую храбрость и полное безрассудство в выборе средств.

Последовали всеобщие, необычайно радушные, приветствия. Хаттон со слезами на глазах поздравил Джерарда с выздоровлением и нежно сжал руку Сибиллы в обеих своих, как и подобает старому другу.

— Я приехал в эти края по делам, — сказал Хаттон, — и подумал задержаться еще на день, чтобы повидать вас, — и затем, после нескольких общих фраз, сообщил: — Знаете, куда я непредумышленно нанес визит день или два тому назад? В Моубрейский замок. Да вы удивлены, я смотрю. Видел всех ваших друзей. Я не спрашивал его светлость о том, как продвигаются дела с документами на право владения поместьем. Он, позволю себе заметить, считает, что всё утихло. Но он заблуждается. Я кое-что узнал, и эти сведения, судя по всему, помогут нам преодолеть некоторые препятствия.

— Охо-хо! — вздохнул Джерард. — Когда-то я думал: если мне удастся вернуть свои законные права на эти земли, то местный народ, по крайней мере, обретет друга в моем лице; но это уже в прошлом. Я зачастую витал в облаках, когда наблюдал людей за работой. Пожалуй, как и все мы. Я бы охотно отказался от своих притязаний, будь я уверен, что парни из Ланкашира на этот раз не придут сюда поживиться.

— Всё намного серьёзней, — сказал Хаттон. — Серьезней, чем когда-либо. Правительство сильно встревожено. Поговаривают о переброске гвардии на север и об отзыве войск из Ирландии.

— Бедная Ирландия! — воскликнул Джерард. — Полагаю, бобриковые куртки^{614} теперь протянут нам руку помощи и, уж во всяком случае, найдут, чем занять военных.

— Нет, дорогой отец, не говори так!

— Сибилла не позволяет мне, добрый друг Хаттон, даже подумать о таком, — улыбнулся Джерард. — Что ж, полагаю, это и не входит в мои планы, в конце концов, в тридцать девятом я однозначно проявил себя не лучшим образом; но это Лондон тогда втянул меня в неприятности. Ничего не поделаешь, я продолжаю лелеять мысль о том, что, окажись я в ту пору на Пустошах хотя бы с горсткой крепких ребят, дела могли бы пойти иначе; и я должен признать, что это так, Сибилла, воистину должен.

— Но у вас здесь всё тихо, я надеюсь? — спросил Хаттон.

— О да! — ответил Джерард. — Уверен, в Моубрее наш дух сломлен в достаточной мере. Оклады становятся всё ниже с каждой неделей, а работы хватает лишь для того, чтобы препятствовать откровенной праздности; такое положение вещей делает людей очень и очень покорными. Но подождите немного, они начнут голодать, и тогда, я надеюсь, мы услышим их ропот.

— Помнится, наш друг Морли в тридцать девятом году, когда мы вернулись из Лондона, очень хорошо описал мне здешние настроения, — заметил Хаттон. — Надеюсь, что они сохраняются и по сей день. Тогда он не опасался беспорядков, а лишения в тридцать девятом были суровыми.

— Ну, — сказал Джерард, — так ведь и заработки с тех пор всё уменьшаются. Люди существуют, но едва ли можно сказать, что живут. Только вот думается мне, что они напуганы. Пустой желудок может порой как притупить чувства, так и подогреть мужество. И потом, они лишились своих предводителей. Как видите, я отошел от дел и веду себя довольно смирно с тех пор, как вышел на свободу, да и Уорнер сломался: ему пришлось тяжелее, чем мне, — что странно, ведь у него оставалось его ремесло; я же был совсем неприкаянным, истинно говорю, и вот что теперь думаю: мне, вероятно, так и не позволят пожить в замке, но я бы непременно умер в одном из них, если бы не каждодневные посещения Сибиллы.

— А как поживает Морли?

— Весьма неплохо; всё тот же, каким вы его помните; я не заметил в нем ни малейшей перемены, когда вышел из тюрьмы. Его газета процветает. Он всё так же проповедует моральную силу и считает, что все мы в конце концов будем жить общинами. Но поскольку единственная община, с которой я знаком по личному опыту, — это тюрьма, то и поддерживаю я его теорию ничуть не больше, чем прежде.

Читатель, возможно, еще не успел окончательно забыть мастера Никсона и его товарищей, шахтеров и горняков из расположенного неподалеку от Моубрея района, который Морли посетил в начале нашей истории, тщетно пытаясь найти джентльмена, с которым он впоследствии так неожиданно столкнулся. В том районе дела шли так же незавидно, как и в Моубрее, только вот тяготы выпали на долю людей, менее привычных к трудностям, чей дух не был сломлен недавним крушением их надежд и наказанием их предводителей.