— Так продолжаться не может, — вынув трубку изо рта, изрек мастер Никсон, сидевший в трактире «Восходящее солнце». Его слова были встречены дружным тяжелым вздохом. — Всё к тому шло, — продолжил он. — У Натуры свои законы, и один из них — честная ежедневная плата за честный ежедневный труд.

— Куда там, — сказал Джаггинс, — норму всё завышают, а дневную плату снижают на шиллинг.

— А что же будет завтра? — спросил Уэгхорн. — Пайщик говорит, что с этого дня работа на участке Паркера прекращается на неделю. Симмонс оплату не снижает, зато рабочий день урезает вдвое.

— Еще немного, и ребята играть возьмутся, — сказал один из горняков.

— Цыц! — укоризненно цыкнул на него мастер Никсон. — Игра — очень веское слово. Ребята не начнут играть, как делали это раньше, разрешаешь ты им или нет. Мы должны назначить комитет, чтобы рассмотреть этот вопрос, а еще — договориться с представителями других ремесел.

— Ну ты и мужик, мастер Никсон! Таких в церковные старосты выбирать надо, — произнес осаженный горняк, бросив на Никсона восторженный взгляд.

— Что делает Диггс? — деловито спросил мастер Никсон.

— Снижает оплату и заламывает цену на продукты, словно орехи щелкает, — ответил мастер Уэгхорн.

— В Чертовом Подворье подняли серьезную бучу, — с большим воодушевлением сообщил шахтер, который в эту минуту зашел в бар. — Говорят, будто завтра закроют все мастерские: ни единого заказа с прошлого месяца. К ним из Лондона приехал большой человек, каждый вечер с ними толкует, говорит, что у нас есть право работать по восемь часов в день, получая за это четыре шиллинга и две кружки эля в придачу.

— Честная ежедневная плата за честный ежедневный труд, — подтвердил мастер Никсон. — Насчет часов я бы не стал упрямиться, а вот деньги и выпивка — самое то.

— Если поднимется Чертово Подворье, — сказал Уэгхорн, — будет то еще зрелище!

— Дело нешуточное, — кивнул мастер Никсон. — Что скажете, если туда делегацию послать? Может, и добром обернется.

— Хотел бы я послушать того большого человека из Лондона, — сказал Джаггинс. — У нас тут намедни Чартист был, только вот ничего он не смыслит в нашем положении.

— Слышал я его, — отозвался мастер Никсон. — На что нам эти «пять пунктов»? В них нет ни слова про казенную еду.

— И про увеличенные нормы, — заметил Уэгхорн.

— И про пайщиков, — добавил Джаггинс.

— Малый нашел, куда ехать и с кем говорить, — вставил горняк. — Сам-то он в шахту ни в жизнь не спускался.

Весь вечер в баре трактира «Восходящее солнце» прошел за обсуждением сложившейся ситуации и выработкой наиболее подходящей линии поведения на будущее. Уровень жалованья в этом районе, уже несколько лет неумолимо стремившийся вниз, только что претерпел еще один сокрушительный удар и оказался под угрозой дальнейшего спада, так как рыночная цена на железо становилась ниже день ото дня, а спрос на него стал так невелик, что лишь немногие крупные капиталисты, которые могли позволить себе накапливать то, что производили, были способны поддерживать пламя в своих горнах. Мелким предпринимателям, продолжавшим свои попытки добиться того же, это удавалось лишь отчасти: за счет уменьшения числа трудовых дней, увеличения урочных норм и количества работ, снижения уровня оклада или же полного перехода на оплату изделиями (число таковых было огромно, и хозяева избавлялись от них с большой для себя выгодой). Если прибавить к этим причинам страданий и недовольств среди рабочих ожидание новых, еще более жутких бедствий, а также деспотизм пайщиков или маклаков, нетрудно догадаться, что общественный разум в этом районе был идеально подготовлен к волнующим речам политического агитатора, особенно если бы тот оказался достаточно дальновиден, чтобы в первую очередь рассуждать о физических мучениях и личных тяготах, а не пытаться пропагандировать абстрактные политические принципы, которые местные жители не стали бы поддерживать с тем же азартом и легкостью, что обитатели промышленных городов, члены литературных и научных организаций, постоянные читатели политических журналов, а также все те, кто привык к непрестанным дискуссиям на общественные темы. Впрочем, обычно случается так: там, где людей побуждает к восстанию какой-нибудь чисто физический импульс, который, между тем, часто бывает обусловлен медленным ростом и развитием, результаты оказываются более плачевными, а порой и более непредвиденными, нежели в тех случаях, когда людьми движет одновременное давление моральной и физической нужды, когда права и потребности Человека сливаются воедино.

Как бы то ни было, на следующее утро после разговора в трактире «Восходящее солнце», о котором мы только что упомянули, люди привычно отправились на работу, спустились в шахты и рудники; все горны пылали, трубы дымили как одна; и вдруг неожиданно пронесся слух, быстро просочившийся даже в недра земли, слух о том, что наконец-то пришел тот самый час, а вместе с ним и тот самый человек: час, который должен был даровать им утешение, и человек, который должен был воздать им по заслугам.

— Моя женушка сказала мне это на входе в рудник, когда принесла завтрак, — сообщил своему товарищу забойщик и от души рубанул по широкому пласту, над которым работал.

— Тут и десяти миль нет, — отозвался его товарищ. — Уже к полудню они будут здесь.

— Им по пути есть чем заняться, — заметил первый забойщик. — Всех, кто останется работать после предупреждения, в бараний рог согнут. Говорят, к их приходу все машины должны встать.

— Может, полиция встретит их раньше, чем они доберутся сюда?

— А нет ее: женушка моя сказала, что нигде ни одного фараона не видно. Эти «чертовы коты»^{615} (так они себя называют) останавливаются в каждом городке и обещают полсотни фунтов за голову полицейского.

— Знаешь что, — заявил второй забойщик. — Брошу-ка я участок и пойду до шурфа. Сердце заходится: не могу я больше работать! Будет еще у нас честная ежедневная плата за честный ежедневный труд.

— Ну так пошли вместе; если старшой нас остановит, мы из него душу вышибем. У народа должны быть свои права! Нас до этого довели! А то ведь что же выходит: шиллинг уже сбросили, а где один, там и два, верно я говорю?

— Вот-вот! У народа должны быть свои права, а восьми часов работы вполне достаточно.

Уже на поверхности эти два шахтера вскоре узнали подробности тех новостей, слух о которых ранее утром принесла жена одного из них. Не было ни малейшего сомнения в том, что те самые водгейтцы, которых в народе прозвали «чертовыми котами», под предводительством своего Епископа огромным потоком наводнили соседний район, остановили все станки, выгнали из мастерских всех гончаров, не встретив никакого сопротивления со стороны властей, и отдали приказ: прекратить любую работу до тех пор, пока Хартия не станет законом в этих краях.

Последнее распоряжение было едва ли не самой удивительной частью всей этой затеи: никто и представить себе не мог, будто Епископ и кто-либо из его приспешников когда-нибудь слышал о Хартии и, уж тем более, что они способны так или иначе проникнуть в ее суть или же хоть как-то уверовать, что вступление Хартии в силу будет способствовать их интересам или же отомстит за их обиды. Однако всё произошло именно так, как и большинство великих событий в истории: в результате неожиданного подспудного влияния отдельной личности.

В то самое время, когда тяготы стали невыносимы, в Водгейте поселился до поры некий чартистский лидер; он обрел большое влияние и известность, уверяя страдающих, полуголодных жителей в том, что они имеют право работать всего по восемь часов в день, получая за это четыре шиллинга и две кружки эля в придачу. Был он человек со способностями, умел подобрать близкие народу слова, и его выступления приносили плоды: поддержка местного населения обеспечила ему общественный вес; а поскольку Чартист (который из осторожности никогда не заговаривал о Хартии) обращался к тем, кому была неведома активность ввиду их малой занятости и скудности досуга, он сделался важным человеком в Водгейте и пользовался особым покровительством Епископа Хаттона и его супруги, содействия которых он старательно добивался. В подходящую минуту, когда приготовления были завершены и всё окончательно поспело, а Епископ страшно напился, утомленный жалобами своих «прихожан», Чартист раскрыл ему тайны Хартии, убедив не только в том, что «пять пунктов» исправят всё, но и в том, что он, Епископ, — единственный, кто может отстоять эти «пункты». Епископу нечем было заняться; он мастерил замки исключительно ради забавы; ему нужно было дело — и он взялся за Хартию, не до конца понимая ее суть, но взялся со всей страстью и твердо вознамерился пройти маршем по стране во главе колонны водгейтских жителей и насадить новую веру.