Со времен обращения императора Константина^{616} не случалось ничего подобного. Весь север и большая часть средней Англии были охвачены недовольством; вся страна бедствовала; надежда покинула рабочих, у них больше не осталось веры в какое бы то ни было будущее при существующем строе. Они были готовы — независимо от политической программы чартистов. Представители каждой профессии имели свой юнион, а у каждого юниона были отделения в каждом городе и центральный комитет в каждом районе. Требовалось лишь сделать первый шаг — а чартистский эмиссар уже давно присматривался к Водгейту как источнику возмущений, когда известие о стачке в Ланкашире побудило его ускорить развитие событий.

Шествие Епископа Хаттона во главе «чертовых котов» по шахтерским районам было, возможно, самым выдающимся народным движением со времен «Благодатного паломничества»^{617}. Епископ восседал на омерзительном белом муле с бельмом на глазу и размахивал огромной кувалдой, которой, по его собственному заявлению, собирался крушить врагов простого народа: всех хозяев казенных и заводских лавок, пайщиков и старших, главных мастеров и их подмастерий. За ним шли около тысячи «чертовых котов», потрясавших дубинами или вооруженных железными прутами, кирками и молотами. По обе стороны от Епископа ехали на осликах его сыновья, важные и чинные, словно каждый из них работал над своим напильником. Трепещущий шелковый штандарт, на котором был написан текст Хартии (его вручил Епископу делегат), несли впереди наподобие священной хоругви. Мир еще не знал такого угрюмого и зловещего войска. По мере продвижения ряды «чертовых котов» постоянно пополнялись, поскольку водгейтцы прекращали любую работу на своем пути. Они останавливали все машины, срывали вентили на всех котлах, тушили все горны, всех людей выводили вон. Рассылались приказы: работа должна прекратиться до тех пор, пока Хартия не обретет силу закона в этих краях. Шахты и фабрики, литейные заводы и ткацкие мастерские обязаны были простаивать до ее утверждения; и этот затянувшийся перерыв не ограничивался крупными предприятиями. Любую работу всякого рода и характера также следовало прекратить: портному и сапожнику, метельщику и трубочисту, меднику и извозчику, каменщику и строителю — всем, всем до единого! Наступил небывалый день священного отдохновения, последствия которого должны были возместить любые незначительные тяготы, возникшие в связи с ним, и в конечном итоге благодаря повышению доходов и улучшению условий жизни обеспечить людям ремесленный рай, Трудовую Утопию, что запечатлелась в звонких словах, самые звуки которых радостны для англосаксонского племени: «Честная ежедневная плата за честный ежедневный труд».

Во время забастовки в Ланкашире народ особо не разбойничал, разве что ограбил несколько продовольственных лавок; опустошали их в основном мальчишки, которые, можно сказать, в общем и целом вели честную борьбу с жертвами своих налетов. Люди умоляли дать им средства к существованию и нередко объединялись в большие группы — но даже тогда их речи были сдержанны и почтительны, им легко было угодить, и они всегда оставались благодарны. Однажды утром, к примеру (автор и сам был тому свидетелем), двухтысячная толпа вышла из промышленного городка в Ланкашире, где забастовка продолжалась уже какое-то время и заметно давала о себе знать, и отправилась навестить одного крупного помещика по соседству. Люди чинно вошли в парк — мужчины, женщины, дети — и, расположившись в непосредственной близости от дома, послали делегатов доложить о том, что народ голодает и просит помощи. Владелец имения в ту пору отсутствовал, так как был призван исполнить свой гражданский долг, к чему его обязали беспорядки в стране. Его жена, у которой хватило решимости в данной ситуации (хотя в доме находились маленькие дети, и это могло заметно усилить ее женские страхи), лично приняла делегатов; сказала им, что конечно же не готова сразу накормить всех желающих, однако, если они обещают поддерживать порядок и вести себя благопристойно, она позаботится о том, чтобы их потребности были удовлетворены. Они дали ей честное слово, после чего расположились на стоянку и принялись терпеливо ожидать, пока завершатся приготовления. В соседний город отправили телеги за провизией, егеря подстрелили что смогли, и через несколько часов люди были накормлены без каких-либо затруднений и без малейшего нарушения ими же организованного порядка. После этого делегаты вновь явились к хозяйке выразить благодарность и, так как сады этого имения были местной достопримечательностью, испросили разрешения прогуляться по ним, пообещав, что ни один цветок не будет сорван и ни один плод не пострадает. Разрешение было дано, и толпа, выстроившись в колонны, в каждой из которых был старшина, подчинявшийся, в свою очередь, руководителю всего предприятия, прошла по прекрасному саду, что принадлежал прекрасной хозяйке. Они даже заглянули в теплицы и парники, где выращивался виноград. Они не вытоптали ни одной клумбы, не сорвали ни одной виноградной грозди — и, покидая угодья замка, возгласили троекратное «ура!» его честной смотрительнице.

«Чертовы коты» и их сторонники были настроены иначе, нежели благовоспитанные повстанцы из Ланкашира. Они крушили и грабили. Обыскивали дома и выносили всё ценное. Разоряли погреба. Провозглашали пекарей врагами простого народа. Экспроприировали без разбора склады всех заводских и казенных лавок. Били окна, выламывали двери. Портили газовое освещение, чтобы по ночам города оставались во тьме. Штурмом брали работные дома, сжигали на рыночной площади налоговые книги^{618}. Велели устроить массовую раздачу ломтей хлеба и свиной грудинки для черни. Хохотали и предавались веселью посреди пожаров и грабежей. Короче говоря, они бесчинствовали и бунтовали; полиция не могла оказать им сопротивление, войск поблизости не было, весь округ находился во власти мятежников; прослышав о том, что батальон из Колдстрима^{619} направляется к ним на поезде, Епископ приказал разрушить все железные дороги, и, если бы «чертовы коты» не были слишком пьяны для того, чтобы выполнить его приказ, а сам Епископ еще не настолько захмелел, чтобы повторить его, вполне может статься, что этот грандиозный подрыв путей сообщения в самом деле имел бы место.

Читатель, вероятно, помнит казенную лавку Диггса? А мастера Джозефа? Так вот, там развернулась жуткая сцена. У девушки из Водгейта, той самой, со спиной как у кузнечика, прихожанки баптистской церкви, что вышла замуж за Туммаса (который много лет был учеником Епископа и оставался его пылким сторонником, хоть тот однажды и раскурочил его ученическую голову), был отец; он много лет работал на участке Диггса и страдал от невыносимых притеснений со стороны нанимателя, а сейчас прочно прописался в его безжалостной долговой книге. Девушка с детства была наслышана о том, что Диггс — угнетатель и деспот, и внушила уверенность в этом своему мужу, который не терпел тирании нигде, кроме Водгейта. И вот как-то утром Туммас вместе с женой и с несколькими верными товарищами отправился в лавку Диггса, чтобы разобраться с продуктовой книжкой своего тестя. Слух об их намерениях быстро распространился среди тех, кто был также заинтересован в этом деле. Стояло чудесное летнее утро, до полудня оставалось еще около трех часов; лавка была закрыта; по правде сказать, она и не открывалась с тех самых пор, как начались беспорядки; все нижние окна жилища были затворены, зарешечены и заперты на засовы.

Собралась толпа женщин. Там были миссис Пейдж и миссис Пранс, старая дама Тодлз и миссис Маллинс, Лиза Грей и миловидная дама, которую так влекло общество, что она полюбила даже бунт.

— Мастер Джозеф, говорят, на север подался, — сказала миловидная дама.