«Молодой герцог» имеет подзаголовок: «а moral tale, though gay» (англ. — «нравоучительная история, пусть и веселая»). Подзаголовок не только указывает на «мораль <…> глубокую и незыблемую», которая, по замыслу писателя, заключается в дидактической направленности произведения, но и отсылает, не называя источника, к тексту байроновского «Дон-Жуана». В октаве 207 первой песни байроновский рассказчик вступает с читателем в разговор о морали поэмы:
Лирический герой Байрона предвосхищает возможную реакцию читателя, отсюда гибкость повествования и умение переключаться с одной мысли на другую, ловко передавая этот переход посредством ритма и рифмовки.
В распоряжении Дизраэли нет байроновского стиха, но он передает своему рассказчику в «Молодом герцоге» (так же, как в «Вивиане Грее») манеру повествования, свойственную байроновскому персонажу в «Дон-Жуане». У Дизраэли рассказчик постоянно держит читателя в поле зрения, прерывая повествование такими фразами, как: «Где это мы? Мне кажется, я говорил о…», «Если вы думаете, что…» — или излюбленным байроновским выражением: «Но к нашему рассказу» («But to our tale»). Свои пространные рассуждения о великих писателях он завершает следующими словами: «Рассудительный читатель уже давно заметил, что все эти наблюдения принадлежат моему камердинеру, остроумному галлу. Клянусь небесами, я бы был очень раздосадован, если бы их приняли за мои». Прибегая к скрытой цитате из «Дон-Жуана», он позволяет себе переходить принятые тогда границы пристойности: «Устрицы и яйца, как говорят, любовная еда» (примеры взяты из: Jerman 1960: 100–101).
Тематика авторских отступлений, подчас далеко уводящая читателя от основной нити повествования, весьма разнообразна. Когда рассказчик определяет современное ему общество как «скопище безжалостных людей и безвкусных блюд» (Disraeli 1903: 153), Дизраэли предстает перед читателем как сатирик, уже создавший «Попаниллу» в духе Свифта и Вольтера.
Тогда повествователь обращается к форме гротеска: «Так вот, если бы вместо того, чтобы развлекать вас и себя самого, мне бы предстояло (и однажды я, быть может, сделаю это), перерезать вам всем глотки или перекроить ваши нравы, каким замечательным человеком вы бы меня окрестили!» Язвительность сатирика свойственна ему, когда он задается вопросом: «Разве удивительно, что я, рожденный в этот наиболее искусственный век в совершенно искусственной стране, воспринял ее неверные идеи и губительные страсти» (примеры взяты из: Jerman 1960: 97–99). Совсем в ином облике предстает перед читателем рассказчик, когда признаётся, что его терзают честолюбивые мысли:
Ибо я, хоть и молод, уже достаточно пожил, чтобы понимать: честолюбие есть дьявол — и я бегу от того, чего страшусь. У славы тоже орлиные крылья, и всё же она взмывает не так высоко, как того хочет человек. Казалось бы, всё достигнуто — и как же мало притом завоевано! И сколь же многим пришлось пожертвовать, чтобы добиться этой малости! Стоит нам лишь раз воспарить — и нас начинает преследовать безумие. <…> Подумайте о непризнанном Цезаре, впустую растратившем свою молодость <…>. Посмотрите на безвестного Наполеона, голодающего на улицах Парижа! <…> Глядите! Байрон склонился над своей разбитой лирой в экстазе вдохновения! И язвительный наглец смеет насмехаться даже над этим порождением света!
Размышления рассказчика о честолюбии перекликаются с откровениями Дизраэли на эту же тему в его личной переписке того времени, когда создавался «Молодой герцог», позволяя сделать вывод об искренности писателя в подобных пассажах.
Авторские отступления, посвящающие читателя во внутренние душевные конфликты рассказчика, дали основание британскому историку Люсьену Вольфу утверждать, что они продиктованы «субъективным импульсом» писателя, и включить «Молодого герцога» в число наиболее автобиографичных романов Дизраэли (см.: Wolf 1905: XXVIII), а Б.-Р. Жермену — охарактеризовать разнообразие поз, принимаемых рассказчиком в ходе повествования, как «дерзкие, остроумные, искренние, лицемерные, озорные, пикантные, непристойные и пророческие заметки обо всём на свете» (Jerman 1960: 96).
Эти отступления раскрывают малоизвестные, но важные аспекты взглядов Дизраэли. «Молодой герцог», как и его первый роман «Вивиан Грей», подвергся основательной правке в 1853 году, и приведенные цитаты оказались в числе тех, что были вырезаны. Поскольку большинство современных изданий его романов воспроизводят версию 1853 года и более поздние публикации, те, кто читает отредактированного Дизраэли, получает не то чтобы неверное, а скорее неполное представление об этом человеке. Нет никакой загадки и в том, что касается авторской правки. К середине века Англия уже приобрела «респектабельность». Читающую публику перестали привлекать байроны, а к 1855 году Дизраэли уже высоко поднялся <…> по карьерной лестнице. Он уже успел побывать канцлером Казначейства — и не особо желал, чтобы ему напоминали о его несчастливой молодости.
Рассмотрение вопроса о том, в какой же степени авторские отступления в «Молодом герцоге» отражают «несчастливую молодость» Дизраэли, следует предоставить биографам писателя. Историку литературы же остается заключить, что байронизированный образ рассказчика в этом романе, с его многообразием поз и внезапными переходами от одной из них к другой, принадлежит к романтической традиции и таким образом расширяет диапазон жанровых признаков произведения.
VIII
Двадцать восьмого мая 1830 года Дизраэли начал свое средиземноморское и ближневосточное путешествие, которое продолжалось шестнадцать месяцев. Он побывал в Гибралтаре, Испании, на Мальте, в Албании, Греции, Турции, Палестине (Иерусалим), Египте. Жизненный опыт, приобретенный им во время поездки, оказал определяющее влияние на его личность. Блейк замечает на этот счет:
Значение [этого путешествия] заключается не только в том влиянии, которое оно оказало на его
(Дизраэли. — И.Ч.)