Однако, когда в конце октября 1831 года Дизраэли возвратился в Англию из своего путешествия, ему и в голову не приходила мысль о должности премьер-министра в правительстве Великобритании, да и вообще политическое поприще ему пока только смутно грезилось. Зато литература по-прежнему оставалась в его жизни на первом плане. Она служила для него источником доходов, и с ней были связаны все его ближайшие замыслы, над осуществлением которых он, как сам говорил, «трудился до седьмого пота», сообщая друзьям, что «через несколько месяцев появится бессмертное произведение» (Jerman 1960: 142).

Литературный Лондон встретил Дизраэли новостями. Слава «одного из величайших поэтов нашего века», как Исаак д’Израэли именовал Байрона (Д’Израэли 2000: 11 и далее неоднократно), продолжала сходить на нет благодаря появлению у интеллектуальной молодежи нового поэтического кумира, которым стал Перси Биш Шелли; его открыл для себя кембриджский литературный кружок, носивший название «Апостолы» (см.: Алексеев 1960: 358, 366–367; Клименко 1967: 9; Buckley 1951: 19–20, 24). Мысль о поэте-пророке, по выражению Б.-Р. Жермена, всё так же «витала в воздухе» (Jerman 1960: 138), однако облик его начал приобретать иные, чем, например, у Уильяма Вордсворта (1770–1850), черты, воспринятые сначала Карлейлем, а затем и Рёскином. Так же, как у Вордсворта, лирический герой Шелли приобщен к вечной истине, однако его мир более не замкнут на личном общении с ней, ибо его высшее призвание заключается в том, «чтобы в глубоком колодце творческого воображения, питаемого чистейшими источниками естества, обнаружить „живую воду“ для духовного обновления общества» (Marchand 1941: 235). Эту намечавшуюся смену акцентов в подходе к фигуре романтического поэта, вероятно, и ощутил Дизраэли, когда приступил к созданию романа о «развитии и формировании поэтического характера» (Disraeli 1832: V).

Несмотря на былую ссору с издателем из-за «Вивиана Грея», Дизраэли предложил рукопись своего очередного произведения Меррею, недавно отвергшему «Sartor Resartus», и тот принял ее для публикации, попросив Локхарта выступить в роли рецензента, а когда зять Вальтера Скотта затруднился дать положительный отзыв, направил ее поэту и историку Генри Харту Милману (1791–1869), который написал следующую рецензию: «отличное произведение», «„Чайльд-Гарольд“ в прозе» — и предсказал автору большой успех у читателей. Дизраэли был в восторге от отзыва Милмана. «Контарини Флеминг, психологический роман» вышел из печати в середине мая 1832 года (см.: Jerman 1960: 138, 143, 148, 150).

У Контарини Флеминга, главного героя романа, от чьего лица ведется повествование, смешанная кровь: его отец, нашедший пристанище в Скандинавии, происходил из семейства саксонских баронов, мать — из старинного аристократического венецианского рода. Сочетание противоположных задатков психического склада, на которые указывают два имени персонажа — одно итальянское, другое германское, — определило темперамент заглавного героя, вступающий в конфликт с обстоятельствами его рождения: мать умирает при родах, отец вторично женится, мальчик оказывается в чуждом ему окружении мачехи и ее детей, с которыми он непрестанно ссорится; следствием тому — неудовлетворенная потребность в любви, которую не может компенсировать доброта отца, занятого собственной карьерой политического деятеля, приступы упрямства и меланхолии у мальчика, а также его ощущение собственного отличия от других людей, внушающее ему ужас (см.: Disraeli 1832: 6–7, 18–19). Контарини уже в детстве осознаёт, что у него есть внутренний мир, в котором он может спасаться от своих несчастий. Этот внутренний мир являет собой театр, где актером оказывается сам мальчик, в воображении которого «герои сменяются рыцарями, тираны — чудовищами» (Ibid.: 17–18). У Контарини рано наступает пора влюбленности. Свое первое, еще детское, чувство он испытывает к графине Христиане Норберг (см.: Ibid.: 12–16); не менее сильно его увлечение воображаемым образом Эгерии, наставницы и возлюбленной легендарного римского героя Нумы Помпилия (см.: Disraeli 1832: 19–22). В отроческие годы религиозный экстаз, в который Контарини приходит от созерцания образа Марии Магдалины, заставляет заглавного героя обратиться в католичество (см.: Ibid.: 47–48).

Темперамент, рано проявивший себя в эмоциональной жизни Контарини, столь же рано пробуждает в нем честолюбие. Еще в детстве у героя появляется «глубокое убеждение, что жизнь [его] <…> будет просто невыносимой, если [он] <…> не станет величайшим из людей». Он полон энергии для осуществления своих честолюбивых замыслов. Контарини воображает, как он «командует армиями и размахивает мечом» (Ibid.: 29). Однако и в реальной жизни, встречаясь в школе со своими сверстниками, он «воспринимал их исключительно как существ, которыми <…> намеревался управлять» (Ibid.: 23–24). Он побеждает физически более сильного противника в драке (см.: Ibid.: 36–37). В студенческие годы он верховодит в «тайном союзе во имя улучшения общества» (Ibid.: 124), а когда этот союз превращается в шайку разбойников, те единодушно выбирают Контарини своим предводителем (см.: Ibid.: 131).

Но вот в жизни Контарини происходит поворот, и он становится личным секретарем своего отца (см.: Ibid.: 156), министра иностранных дел неназванного скандинавского государства (впрочем, однажды вскользь упоминается о пешем походе Контарини и его студенческих приятелей по Норвегии, см.: Ibid.: 128). Юноше открывается «мир интриг», в котором он преуспевает.

От подобной самоуверенности Контарини приходится отказаться — и как раз в ту пору, когда его карьера идет к своему апогею, вызывая восхищение отца, который предрекает ему блестящее будущее: «Мой сын, ты станешь премьер-министром <…>, а возможно, и чем-то большим» (Ibid.: 177).

Отказ Контарини от удовлетворенности собой внутренне мотивирован укоренившейся в нем тягой к творчеству, питаемой воображением, силу которого он ощущает с раннего детства. В отрочестве фантазия пробудила в нем «мысль о литературном творчестве» и дала возможность понять, что «роман в любой своей форме предлагал [ему] <…> жизнь, более родственную [его] <…> чувствам, нежели мир, в котором [он] <…> обитал» (Ibid.: 40). Воображение неизменно подсказывает Контарини предметы его обожания, и первый литературный опыт побуждает его объясниться в любви графине Христиане Норберг, когда он, уже будучи молодым человеком, вторично встречает ее.

После провала авантюры Контарини в роли предводителя шайки разбойников отец отмечает безрассудную опрометчивость поступков сына и связывает ее с фантазией Контарини. Она, по мнению барона Флеминга, препятствует успеху его отпрыска в роли «практического человека». Признаваясь отцу, что он «желает влиять на людей», Контарини слышит в ответ: «Но прежде чем влиять на других, ты должен научиться влиять на себя. <…>. У тебя есть большой враг, Контарини, и этот большой враг — ты сам. Твой большой враг — это твое собственное воображение». Барон Флеминг предлагает Контарини альтернативу: «Гомер или Юлий Цезарь; Шекспир или Наполеон?» Контарини делает свой выбор: «Я ощущаю, что слава, пусть даже и не посмертная, необходима для моего счастья. Словом, я хочу посвятить себя практической деятельности» (см.: Ibid.: 154–156).