<…> он стоял на Масличной горе; перед ним был Сион. Но что до всего остального — как же сильно отличался ландшафт от того, который он впервые увидел несколько дней назад! Окрестные холмы пестрели виноградниками и светились от блеска летних дворцов <…>.
Подобная смена зрительных ощущений и предшествующие ей мистические приключения героя, в которых стираются границы между фантастическим и реальным, приводят его в экстатическое состояние:
«Бог моих предков! — вскричал Алрой, — я бедное, слабое существо, и жизнь моя прошла в мечтах и видениях <…>. Где я? Я сплю, или же это явь?» <…>. Он опустился на землю, закрыл лицо руками; судя по всему, перегруженный разум покинул его — и он зарыдал.
Но апогей религиозного опыта Алроя наступает только тогда, когда он с мыслью «о своей стране, о своем народе, своем Боге <…> завладел, не встретив ни малейшего противления, скипетром своего великого пращура» (Ibid.: 101). В эту секунду время теряет для него значение.
Могли пройти часы или даже годы <…>, прежде чем Алрой снова пришел в сознание. <…> он попробовал встать и обнаружил, что покоится на руках человеческого существа. Тогда он повернул голову — и встретил пристальный взгляд Джебэстера.
Для Алроя обрести скипетр Соломона значит обрести залог успеха. Он поднимает мятеж против сельджукского владычества: «По Азии эхом разлетелась весть о еврейском восстании и поражении сельджуков» (Ibid.: 126). Победа следует за победой. Не успевает Алрой основать «царство мидийцев и персов» (Ibid.: 130) и провозгласить Хамадан его столицей, как для него открывается путь на Багдад. Хонейн от лица багдадских жителей просит завоевателя о снисхождении:
— Благородный эмир, — ответил Алрой, — возвращайся в Багдад и объяви своим согражданам, что царь Израиля дарует им защиту личности и неприкосновенность имущества.
— А как же их вера? — тихо спросил посол.
— Терпимость, — ответил Алрой, оборачиваясь к Джебэстеру.
— До дальнейших предписаний, — добавил первосвященник.
Так намечается разница позиций, занимаемых Алроем как главой государства и Джебэстером как лицом, возведенным правителем в высший духовный сан. Мысли Джебэстера устремлены к прошлому Израиля:
«Увы, увы! То была великолепная начальная пора, когда Израиль держался в стороне от других племен <…>. Тогда мы являлись избранным народом, <…>, которому была уготована лишь бесконечная божественная услада».
В окружении Алроя он хочет лицезреть мечтателей, подобных себе, ибо видит в них «оракулов Божиих». Алрой, наоборот, не желает окружать себя такими людьми, поскольку считает, что они «исполнены возвышенных представлений, которые были заимствованы из древних традиций, и если действовать сообразно этим идеям, управление станет фактически невозможным». Он предпочитает опираться на «людей практических» (Ibid.: 151), поэтому отвергает представленный Джебэстером на его рассмотрение свиток, в котором встречаются такие заголовки, как «Служба левитов» и «Старейшины Израиля», со словами: «Вероятно, придет время, когда это окажется полезным. Теперь же, Джебэстер, мы должны быть умеренны и довольствоваться лишь теми установлениями, которые могут обеспечить соблюдение порядка <…>» (Disraeli 1846: 162).
Роковой вестью становится для Джебэстера сообщение о предстоящем браке Алроя и Ширин. Наставник предупреждает своего ученика: «<…> эта Далила может отрезать твои мистические кудри» (Ibid.: 166). Хонейн, который, будучи «человеком практическим», пользуется большим доверием Алроя и содействует его браку с Ширин, успокаивает правителя:
«Старая история, священнослужитель против царя <…>. Мой благочестивый брат желает возвратить вас к теократии и боится, что если он будет возносить молитвы в Багдаде, а не на горе Сион, то, вероятно, окажется во главе менее значительной общины, нежели та, которая платит всеобщий десятинный налог <…>».
Однако за мрачными предупреждениями Джебэстера следуют зловещие знаки: появление кроваво-красного метеора в небе; внезапный истошный вопль в царском саду, смысл которого первосвященник приравнивает к значению надписи, проступившей на стене дворца Валтасара (см.: Ibid.: 168; ср.: Дан. 5: 25–28); землетрясение и исчезновение скипетра Соломона (см.: Disraeli 1846: 219); неоднократное появление призрака Джебэстера после его смерти (см.: Ibid.: 218, 225).
Гибели Джебэстера предшествует заговор против Алроя, в котором первосвященник принимает участие. Заговор терпит неудачу, и Джебэстер оказывается в темнице. Но Алрой даже не помышляет о казни своего наставника. Втайне от Алроя Джебэстера умертвляют Ширин и Хонейн, заклятые враги первосвященника. Об этом Алрой узнаёт накануне решающей битвы со своим мусульманским противником. Потрясенный известием, Алрой, тем не менее, остается верен Ширин, ибо страсть к этой женщине берет верх над его рассудком (см.: Ibid.: 225). Между тем военный успех изменяет Алрою. Он пленен, и в Багдаде его ждут пытки и ужасная смерть. «Практический человек» Хонейн, не утративший своего влияния и при новом правителе, предлагает Алрою соглашение с мусульманским владыкой: Алрой должен отречься от своей веры, поклониться исламским пророкам и признать, что завоевал Ширин колдовскими чарами (см.: Ibid.: 244–245). Алрой с презрением отвергает предложение Хонейна и, хотя в последние минуты своей жизни он внезапно осознаёт, что Ширин ему не верна, принимает казнь без малейшего содрогания.
Подход современных нам исследователей к рассмотрению «Алроя» неоднозначен. Роберт Блейк называет это произведение, «вероятно, наиболее нечитабельным из <…> романтических романов Дизраэли», отказываясь видеть в нем какие-либо достоинства (Blake 1966b: 108). Ричард Левин осторожно замечает:
<…> не будучи впечатляющим произведением, по разнообразию выдвигаемых концепций «Алрой» показателен в плане дальнейшей творческой эволюции Дизраэли в романах периода «Молодой Англии» и, особенно, в «Танкреде».
Даниел Шварц и Майкл Флавин настаивают на влиянии «Алроя» на развитие писательского таланта Дизраэли. Шварц пишет на этот счет:
«Алрой» является в высшей степени героической фантазией Дизраэли. Он обращается к фигуре Алроя, еврейского правителя, жившего в XII веке, и вокруг нее выстраивает роман о еврейских завоеваниях и еврейской державе. Дизраэли обнаружил в средневековом мире, где обитает Алрой, подходящую модель для реализации некоторых собственных представлений о добре и зле. Он увидел, что в этом мире подчеркнута значимость воображения, чувства и традиции, почитаема общественная и политическая иерархия, а также живая духовность. «Алрой» предвосхищает тяготение Дизраэли к средневековой тематике в период «Молодой Англии». Книга о расцвете средневекового еврейства во времена правления Алроя позволила писателю выразить свои оппозиционные взгляды на рационализм и утилитаризм.
Майкл Флавин, который в своем подходе к трактовке «Алроя» занимает, в общем, ту же позицию, что и Шварц, тем не менее относит этот роман Дизраэли к образчикам «исторической художественной прозы» и утверждает, что в данном случае «Алрой — это не возрожденная историческая личность, а типичный дизраэлевский персонаж, помещенный в рамки исторического полотна» (Flavin 2005: 31).
Мысль Шварца и Флавина о связи «Алроя» с творчеством Дизраэли как таковая не вызывает возражений, а вот ее разработка этими исследователями требует обсуждения. Прежде всего, в аргументации Шварца и Флавина удивляет отсутствие каких-либо указаний на литературную жизнь Англии на рубеже 1820–1830-х годов. Разве «значимость воображения, чувства и традиции», уважение к «общественной и политической иерархии, а также живая духовность» не прослеживаются, скажем, в карлейлевском «Sartor Resartus»? Другое дело, что эти аспекты английской романтической эстетики перенесены в «Алрое» на средневековую еврейскую общину, якобы выдвинувшую из своих рядов «царя в пленении». Вот это как раз и требует пояснений. Однако ни Шварц, ни Флавин их не дают.