Другая скрытая шекспировская цитата встречается в тексте романа «Молодой герцог», о котором мы уже говорили выше. В русском варианте она отражена в переводе Ю. Корнеева: «Лишь натяни решимость, как струну, — | И выйдет всё» (Шекспир 1957–1960/VII: 25); в оригинале же звучит так: «Screw courage to the sticking place | And we’ll not fail» (Shakespeare. Macbeth. Act I. Sc. 7. Ln 60–61; текст цит. по изд.: Shakespeare 1983b). Это слова леди Макбет, которая призывает своего мужа убить Дункана. Они перекликаются с цитатой из «Молодого герцога»: «Если мы натянули решимость, как струну, то не любим, коли нам препятствуют» («When we have screwed our courage to the point, we like not to be baulked») (Disraeli 1903: 225). В «Молодом герцоге» данная реплика леди Макбет слегка изменена, но всё же узнаваема. В «Генриетте Темпл» выразительность шекспировского поэтического языка использована иначе, нежели в предыдущем случае. Хотя ситуация, в которой звучит призыв леди Макбет, не имеет ничего общего с мыслями, преследующими Фердинанда, мысли эти облечены в форму внутреннего монолога и раскрывают душевные потрясения героя. В таком контексте выразительность поэтического шекспировского слова служит автору опорой при передаче напряженности переживаний героя, а авторитет Шекспира-психолога, незыблемо утвержденный романтиками, поддерживает в поэтике романа установку Дизраэли на изображение духовного мира человека, заявленную еще в «Контарини Флеминге».

Стремление следовать этой установке ведет к трансформации образа автора-повествователя. В отличие от «Вивиана Грея» и «Молодого герцога», в «Генриетте Темпл» у рассказчика нет байроновской непосредственности в общении с читателем, в авторских отступлениях отсутствует предощущение живой реакции читателя-собеседника, и она принимает форму обобщенного суждения, например: «<…> когда мы молоды, нам должно развлекаться» (Disraeli 1859а: 56), или «Мы попытались проследить <…> развитие той самой страсти, которая одновременно является и принципом, и целью нашего существования <…>» (Ibid.: 179). Предполагая возможный, однако неосуществившийся ход событий в романе, автор прибегает к следующему обороту речи: «Некоторые заходили так далеко, что выражали убеждение <…>» (Ibid.: 52) — словно отстраняясь от собственного повествования и рассматривая его со стороны. Подобная трансформация образа автора приближает его, как отмечает Шварц, к филдинговской традиции повествования (см.: Schwarz 1979: 63).

Изменившаяся позиция автора как по отношению к своим персонажам, так и к читателю, повлияла на автобиографизм романа, работу над которым он начал в пору своей бурной влюбленности в Генриетту Сайкс, а завершил в период сильнейших финансовых затруднений. Однако, по словам Б.-Р. Жермена, «биограф отчаивается обнаружить в романе самого Дизраэли»; в «Генриетте Темпл», подчеркивает исследователь, «удивительно то, что Дизраэли словно перенесся в другой мир — и не запечатлел свои недавние беды» (Jerman 1960: 279).

Если в поэтике «Генриетты Темпл» Дизраэли отошел от байронизма своих более ранних произведений, то в «Венишии», своем следующем романе, он поставил цель отдать дань уважения Байрону и Шелли. Он писал в посвящении Джону Синглтону Коупли, барону Линдхерсту (1772–1863; см. ил. 13), видному консервативному политическому деятелю, с которым познакомился в 1834 году и вскоре завязал дружеские отношения (см.: Blake 1966b: 114, 116): «Я попытался символически изобразить хотя бы „сквозь тусклое стекло, гадательно“ двоих из наиболее прославленных и благородных людей, что были украшением наших не уж столь и давно минувших дней» (Disraeli 1858: II). Дизраэли использует выражение апостола Павла (1 Кор. 13: 12), повторяя свою же скрытую цитату из «Вивиана Грея», употребленную там при характеристике Байрона.

Наш отечественный исследователь академик М. П. Алексеев сопоставил эту характеристику Байрона с пушкинской в стихотворении «К морю» (1824):

И хотя данное сопоставление является чисто типологическим: в 1824 году Пушкин не мог читать «Вивиана Грея», а его автор конечно же не знал поэзии Пушкина, — в качестве русско-английской параллели в контексте европейского романтического восприятия личности Байрона оно, несомненно, представляет интерес. В рамках же творчества Дизраэли внимание следует уделить продолжению фразы, цитируемой М. П. Алексеевым. Оно выглядит так: «Дух Байрона <…>, приковавший к себе внимание благодаря волшебству своего характера — и всё же способный изобразить хотя бы сквозь тусклое стекло, гадательно, характеры всех прочих людей» (Disraeli 1859Ь/I: 203–204; курсив наш. — И.Ч.)[65]. Библейская цитата, подчеркивая преемственность дизраэлевского байронизма в «Вивиане Грее» и творческого замысла «Венишии», проясняет авторскую установку, заложенную в этом романе: сообразно своему пониманию личности Байрона Дизраэли намеревается «символически изобразить» духовный облик Байрона и Шелли как бы «сквозь тусклое стекло».

С юных лет Дизраэли почитал Байрона. Отец писателя, Исаак д’Израэли, был знаком с этим великим поэтом и состоял с ним в личной переписке (см.: Blake 1966b: 51). М. П. Алексеев ссылается на ряд других хорошо известных фактов, содействовавших замыслу «Венишии»:

К этому можно добавить, что Дизраэли был знаком с поклонником таланта Шелли и его близким другом Эдвардом Джоном Трелони (1792–1881), общавшимся также и с Байроном. Через него же он получил доступ к произведениям Шелли, которые были опубликованы значительно позже (см.: Baker 1936: 157; ср.: Monypenny, Buckle 1968/I: 366–367). Как уже отмечалось выше, Дизраэли с детства глубоко почитал Байрона, следовательно, вызывает доверие утверждение Георга Брандеса о том, что Дизраэли «болезненно задевало <…> неуважение к памяти великого поэта» со стороны английского высшего общества.

Тем не менее, непосредственным стимулом к созданию «Венишии» послужили материальные трудности, которые Дизраэли испытывал в 1836–1837 годах. Блейк пишет по этому поводу: