- Войдите...
Дзержинский, в новой, свободной, туго подпоясанной гимнастерке, высокий, подтянутый, веселый, встречает меня улыбкой.
- Здравствуйте, Уралов! Как вы доехали? Вы что-то быстро прибыли. Наверное, торопились, соскучились по Москве?
- Скучал, Феликс Эдмундович... А как доехали, разрешите доложить подробно.
Я рассказал, как собирали хлеб, подготовили эшелон омские железнодорожники, как написали на каждом вагоне не "Владимиру Ильичу Ленину", а просто: "Ильичу", вспомнил о напутственных и прощальных словах рабочих.
Феликс Эдмундович, придвинувшись ко мне ближе, слушал молча. Лицо его светилось любовью к этим далеким людям.
- Значит, именно чекистам поручили омичи довезти по трудной дороге и передать Владимиру Ильичу подарок? - спросил Дзержинский.
- Да, Феликс Эдмундович. Они даже не послали специальной делегации. Мне сказали, доверяем, мол, нашим чекистам. Пусть расскажут обо всем Ильичу...
- Мы доложим все... Обязательно все... - воодушевленно отозвался Дзержинский и, обращаясь ко мне, добавил: - Вы лично и расскажите все Владимиру Ильичу...
Затем речь пошла о положении дел в Сибирской ЧК.
Я доложил самое главное: о создании чекистских аппаратов и укреплении их партийными кадрами, о рассмотрении дел пленных колчаковцев, о ликвидации банд и подавлении кулацких восстаний, о раскрытии и обезвреживании белогвардейских организаций и шпионских гнезд... По репликам и замечаниям Феликса Эдмундовича, его интересу к определенным деталям я понял, что Дзержинский полностью в курсе дела в Сибири. Его мысли, высказанные в форме товарищеского обсуждения, раскрыли новые задачи чекистов в Сибири и на еще не освобожденном Дальнем Востоке.
Перед моим уходом Феликс Эдмундович достал длинный пакет и вынул четыре большие фотографии. Улыбаясь, он спросил:
- Узнаете?
На двух одинаковых снимках был запечатлен паровоз "овечка" нашего эшелона и я, выглядывающий из окна площадки паровоза. На двух других снимках во всю длину сняты вагоны состава с хорошо видной на каждом надписью: "Ильичу"... Фотограф ЧК работал оперативно.
- Владимиру Ильичу подарите, - ласково сказал Дзержинский. - И себе возьмите на память.
На второй день Дзержинский позвонил мне и попросил, чтобы я пришел в Кремль к Ленину к 7 часам вечера.
Весь день я волновался, ожидая предстоящей встречи с Ильичем. Хотелось как можно лучше осветить ему обстановку в Сибири после освобождения ее от колчаковщины, передать настроение омских рабочих и их безграничную любовь к руководителю Советского государства...
Кремлевские куранты гулко отбили семь ударов. День кончался, и Зал заседаний Совнаркома был тих. Лишь за небольшим столом, рядом с кабинетом Ленина, сидел управляющий делами, высокий, спокойный Николай Павлович Горбунов.
- А, прибыл! - произнес Горбунов, увидев меня.
Взглянув на часы, он сказал подбадривающе: - Ну, пойдем... - Он тихо отворил дверь и сказал, не заходя: - Владимир Ильич, к вам из ВЧК...
Мне до этого приходилось встречаться с Владимиром Ильичем, разговаривать мимолетно. Последний раз это было год назад. Но в кабинете Ленина я впервые. Чувства волнения и радости охватили меня.
Бросилась в глаза широкая комната, два бледных от вечерних сумерек окна справа, слева - молочно-белое пятно высокой изразцовой печи, а посредине, на письменном столе, светит лампа со стеклянным нежно-зеленым грибом абажура. В нескольких шагах от меня, склонившись над столом, Ленин.
Ильич поднимает голову. Чуть прищурив глаза, вглядывается, узнает:
- Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Уралов!
Эти слова он говорит, уже вставая из-за стола, идя навстречу. Он протягивает руку. И я ощущаю ее сильное пожатие.
- Садитесь, пожалуйста! - говорит Ленин, показывая на обшитое кожей кресло слева от стола.
Ленин уже сел на свое место, повернулся ко мне вполоборота:
- Ну-с, что скажете, товарищ Уралов?
План моего доклада куда-то исчез. И я начал с того, о чем и не думал говорить:
- Владимир Ильич! Я ведь только приехал... И потому с опозданием от омских железнодорожников и сам поздравляю вас с днем рождения... Крепкого-крепкого здоровья желаем вам...
Живое лицо Ленина каждой черточкой передавало его внутреннее состояние, и было видно, что начало разговора несколько удивило Ильича. Но я все-таки продолжал:
- Вместе с группой товарищей, чекистов, мы прибыли специальным поездом, отремонтированным во время субботников... Поезд омские рабочие прислали вам в подарок. Это эшелон с хлебом, двадцать вагонов пшеничной муки...
По мере того как я говорил, лицо Ильича согревалось.
Видимо, Дзержинский, сказав о приезде представителя ВЧК в Сибири, умолчал о подарке рабочих, чтобы доставить Владимиру Ильичу неожиданную радость.
- Вот, Владимир Ильич, вам фотографии паровоза и эшелона, сделанные уже в Москве... Вот он, этот состав, прошу ваших указаний, что с ним делать...
Ленин положил фотографии на стол перед собой. Склонился над ними. Глаза Ильича потеплели. Он о чем-то думал. Может быть, о ручейках хлеба, которые, сбегаясь по граммам и фунтам с пайков омских рабочих, стекались в поток, в тысячи пудов, привезенных сюда, в Москву. Может быть, о руках, с особой тщательностью и без всякой корысти готовивших состав в дальний путь. Может быть, о чекистах, которым ведь не зря в трудный путь доверили свой эшелон рабочие...
- Так вы, товарищ Уралов, спрашиваете, что с эшелоном делать? Уж не думаете ли вы, что омичи такие простаки и не знали, как мы поступим с хлебом?.. Хлеб надо разделить поровну на три части: детям рабочих Москвы, Питера, Иваново-Вознесенска.
- Будет сделано, Владимир Ильич! - радостно ответил я.
Меня обожгла мысль о том, что круг замкнулся: волна сердечного тепла омских рабочих дошла до Ильича, чтобы через его сердце дойти до московских, питерских, иванововознесенских рабочих.
Ленин наклонился вперед, ближе ко мне.
- А когда вы прибыли из Сибири? - спросил Владимир Ильич.
- Вчера...
- Значит, вы еще совсем тепленький, свежий, сибирский?
- Выходит, так...
- Как там с хлебом? Каково общее продовольственное положение? Как относится к Советской власти крестьянство - бедняки, середняки? - начал задавать вопросы Ленин.