Мы условились увидеться другой раз. Может, проедем ко мне.
20 д е к а б р я
Вчера пришел ко мне Бабель. Сидели мы с ним часа четыре, до глубокой ночи. И перво-наперво об Ионове*. Он только-только был где-то с ним вместе - тот пушил на чем и свет не стоит разнесчастный Госиздат, попавший ему в хищные когти: растерзает, ни пера не оставит, ни пуху! Вулканическая личность, один сплошной порыв, - восторгался Б(абель) экспансией Ионова... Отговорили.
...О журналах. Утомляется читать худож(ественную) литературу, журналов почти не читает, особенно скучнейшие, вроде "Раб(очего) ж(урнала)" - особую симпатию питает... к "Пролетарской революции", где... "так неисчерпаемо много ценного материала"... Отговорили.
Книг хранить не умеет, не любит - дома почти нет ничего. Удивился обилию книг у меня - особо жадно посматривал на сборники из гражданской войны.
...Потом говорил, что хочет писать большую вещь о ЧК.
- Только не знаю, справлюсь ли - очень уж я однобоко думаю о ЧК. И это оттого, что чекисты, которых знаю, ну... ну, просто святые люди, даже те, что собственноручно расстреливали... И я опасаюсь, не получилось бы приторно. А другой стороны не знаю. Да и не знаю вовсе настроений тех, которые населяли камеры - это меня как-то даже и не интересует. Все-таки возьмусь! Отговорили.
Главный разговор - о "Чапаеве".
- Это - золотые россыпи, - заявил он мне. - "Чапаев" у меня настольная книга. Я искренне считаю, что из гражданской войны ничего подобного еще не было. И нет. Но мало как-то книгу эту заметили. Мало о ней говорили. Я сознаюсь откровенно - выхватываю, черпаю из вашего "Чапаева" самым безжалостным образом. Вы сделали, можно сказать, литературную глупость: открыли свою сокровищницу всем, кому охота, сказали щедро: бери! Это роскошество. Так нельзя. Вы не бережете драгоценное. Вся разница между моей "Конармией" и вашим "Чапаевым" та, что "Ч(апаев)" первая корректура, а "Конармия" вторая или третья. У вас не хватило терпенья поработать, и это заметно на книге - многие места вовсе сырые, необработанные. И зло берет, когда их видишь наряду с блестящими страницами, написанными неподражаемо (мне стало даже чуть неловко слушать!).
Вам надо медленней работать! И потом, Д(митрий) Андр(еевич), еще одно запомните: не объясняйте. Пожалуйста, не надо никаких объяснений покажите, а там читатель сам разберется! Но книга ваша - исключительная. Я по ней учусь непрестанно.
Потом я пояснил ему условия, в которых "Чапаева" писал, урывками от работы, укрываясь от партработы частично и т. д. и т. д. - все это опять-таки наложило печать. Потом - материальная нужда тех дней, неугомонное авторское самолюбие, жажда скорее "выйти в свет".
Теперь вижу сам, что, начав в 1922-м, надо было выпускать "Чапаева" не в 23-м, а может быть, только теперь, в 24 - 25-м году!
Это было бы солоно. И хорошо. А то в самом деле - надо еще многое сделать! И я надумал "Чапаева" обработать - переработать, а кроме того, дать ряд новых глав.
Простились с Б(абелем) радушно. Видимо, установятся хорошие отношения. Он пока что очень мне по сердцу.
1925 ГОД
13 а п р е л я
ХУДОЖНИК К СЕБЕ - ЧЕМ ДАЛЬШЕ, ТЕМ СТРОЖЕ
Набросил вот план рассказа - весь материал, казалось бы, известен, лица-типы стоят перед глазами, есть заряд - словом, садись, пиши.
И разом вопросы:
А это знаешь хорошо?
А это изучил достаточно?
А это понял точно?
А вот тут, вот тут, - тут не отделаешься тарабарщиной, измышлениями, плохонькой "беллетристикой".
Встали эти вопросы поперек пути и диктуют: прежде чем не овладеешь материалом, не берись. Легкая болтовня твоя никому не нужна (да и тебя роняет она), лучше обожди, подкуй себя и тогда - вдарь.
Эти сомненья, требованья - серьезный признак роста. Два года назад было не так: темка подвернулась, распалила нутро, сел - и за ночь готов рассказ. А теперь строго.
7 м а я
СЕРАФИМОВИЧ
Все гладит, гладит светлую, розовую лысину головы и приговаривает отечески:
- Да, вам вот, молодежи, вольно думать о всяких планах, а мне куда уж - год вот ничего нет, сил не хватает...
- Скажу я вам, Александр Серафимович, материалу у меня, материалу, вдруг заторопился излить ему радость свою Виктор*, - эх и материалу: кажется, так вот сел бы - полвека прописал. Да! И хватило бы. Я все записываю - все, что случится по пути интересного. И материалу скопилось: ба! Теперь только вот и распределяю: это туда, это сюда, это тому в зубы дать, это этому... Наше писательское дело - вижу я вообще - это по большей части дело организационное: умей все оформить, организовать.
- Правильно! Это вот, брат, так ловко сказал, - вдруг воодушевился Серафимович, хлопнул Виктора по плечу и с горестью добавил: - А я вот, старый дурак, ничего не записывал - все наново приходится теперь собирать. Все некогда, казалось, - да лень эта одна, какое - некогда...
И когда Виктор рассказал ему - что в дневниках, Серафимович жадно-жадно вслушивался, будто все, до строчки, до слова хотел запечатлеть в дряхлой голове своей.
А потом охал, жаловался:
- Кабы не поясница моя, кабы не сердце... Уж этот мне артериосклероз... Надо будет этим летом легкие направить...
Выходило: места нет у него здорового. А все вот шумит, все вот волнуется, все в заботах: толчется в очередях у станционных касс, нюхает по вагонам, на постоялых дворах, у фабричных ворот, на окраинах, - бывает, и к себе зазывает рабочего, за бутылку пива усаживает, слушает, что тот ему говорит, а потом записывает.
26 а в г у с т а
МОЕ ЗНАКОМСТВО С ЛЕОНИДОМ ЛЕОНОВЫМ
Накоряков Ник(олай) Ник(андрович)* говорит:
- Сегодня придет Леонов, поговорим... Может, книжку возьмем у него... Большой он будет писатель... Вот познакомлю - поговорим...
Я с глубочайшим волнением ждал этой встречи - не знаю, отчего я волновался. Но - да!
Вышел через час, положим, в соседнюю комнату - гляжу, сидит Васька Лаптев. Вы знаете, кто такой Васька Лаптев? Нет? Так я поясню: четыре года назад в редакции газеты МВО "Красный воин" работала вся зеленая молодежь работал там тогда и В. Лапоть. Писал он, кажется, очерки-стихи. Не знаю, что-то, словом, вроде того. Парнишка приятный и всеми нами любимый: мы там жили стенка в стенку. Наша стенка - это журнал "ВМиР", ихняя - газета. И вот прошло то время! Потом, года два назад или три, пришел я по делу к художнику Фалилееву на квартиру. Глядь - за ширмой у него Васька Лапоть.
- Ты что, говорю, тут делаешь?
- А я, говорит, пишу вот... Живу тут, в этом углу... Пишу...
Что он писал - я мало тем поинтересовался, думал, что по-старому, из агиток этих. Я ему тоже пояснил, что пишу-де, но мало интересовались оба, кто что пишет. Были мы в общем тогда с ним вместе часа три, поминали добром старую нашу жизнь за стенками - через стену. Ну, ладно. С тех пор Ваську я не видел ни разу. Но это все лишь присказка - сказка впереди. Сидим мы с Никандрычем, работаем, позабыл уж я вовсе про то, что Ваську видел в комнате рядом, - на ходу мы поздоровались, улыбнулись один другому. Только Васька-то и входит вдруг, входит, а Никандрыч встал, да и говорит мне:
- Дмитрий Андреевич, позвольте вас познакомить: это Леонид Леонов... писатель...
Я вытаращил глаза на Ваську, но спохватился враз, подобрался, молчу, как будто и неожиданности тут нет никакой, как будто все это само собой известно мне давно. Даже рассмеялся, в живот ткнул Ваську:
- Да мы ж, боже мой, - мы четыре года знакомы!
А сам гляжу ему в грустные зеленые глаза и думаю:
"Да что ж за диво такое! Вот не гадал!"
И потом я все заново приглядывался к лицу его и видел, что на лице у него есть будущее, а особенно в этих глубоких, налитых электричеством большого мастера зеленых глазах его, Васьки. И чувствовал я, как растет во мне интерес к нему, растет уважение, чуткое вниманье к слову, к движению его. Я сразу преобразил Ваську Лаптева в Леонова, отличного, большого в будущем писателя.