И теперь, не встречусь - нет больше для меня Васьки Лаптева, не вижу я его в Леониде Леонове - вижу только этого нового человека, по-новому чувствую, понимаю его - вот как!

Подарил он мне книжки.

А я ему свою - "Мятеж" и написал там: "Четыре года я видел тебя - и не знал, что это ты!"...

5 с е н т я б р я

Я ПОЛУЧИЛ ПИСЬМО ОТ М. ГОРЬКОГО

Какая же это непередаваемая радость: Максим Горький прислал письмо. Пишет там о "Чапаеве", о "Мятеже", о моей литературной работе. Так хорошо бранит, так умело подбадривает...

Настя* вошла ко мне в кабинет:

- Тебе два письма.

Смотрю, на одном: Луганск - это товарищ. На другом: Сорренто...

Занялся дух.

- Настя, говорю, ты никого ко мне не впускай минут десять... Очень буду занят.

Разорвав письмо, читаю.

Грудь распирало от радости за каждое слово, за каждый совет. Я ему умышленно сдержанно написал от себя, когда посылал книжки:

во-первых, есть, верно, перлюстрация;

во-вторых - что же буду нежность свою передавать: а может, он подумает, что я гоститься к нему, заигрывать лезу?

И потому написал сухо, хоть хотелось много-много сказать ему, как любимому.

Письмо не хвалебное это, его письмо - он, наоборот, больше бранит, указывает. Но какую же я почувствовал силу после этих бодрящих строк.

Он, такой большой и чуткий, советует писать мне дальше и говорит, что будет хороший толк.

Он мне советует больше рвать, жечь, переписывать многократно то, что пишу, - да, в этом я уже убедился до тысячи раз, что надо именно... не жалеть того, что написал: жги, рви его, пока не сделаешь отлично.

В последних словах он дает понять, что не прочь поддержать переписку.

Я ему напишу. Теперь уж напишу что-то по-настоящему, от сердца: он ответил хорошо, он ждет письма! Значит, я имею право сказать ему про самое дорогое.

20 о к т я б р я

КАК ЗАЧАЛИСЬ "ПИСАТЕЛИ"

Как я задумал их писать, почему - не знаю. По всей видимости, увлекла на эту тему наша весенняя мапповская борьба: очень уж колоритно она промчалась. А как только явилась мысль: хорошо бы очеркнуть! - тут же и всякое подспорье в подмогу:

я-де знаю хорошо работу издательскую, я знаю низовую писательскую среду и т. д. и т. д.

Забрала охота - решил писать.

И когда решил - совсем не знал, о чем именно будет идти письмо мое:

опишу ли только весеннюю борьбу;

дам ли состояние литфронта наших дней или захвачу глубокие пласты в десятки лет назад;

что это будет: мемуары, записки мои или роман, - роман во всем объеме понятия;

что это будет - небольшая книжечка или целый огромный томище!

Только ли взять писат(ельскую) среду наших дней или рыться по газетам, журналам и развернуть всю сложную эпоху дней нэпа, конца войны, дискуссии и т. д.

Словом - массовая масса вопросов.

Я совершенно не знал ничего, когда приступал.

А приступил так - задал себе вопрос: будут беллетристы участвовать в книге? Будут.

И наметил каждого на отдельный лист, 15 - 20 типов, то есть проставил только имена, имея перед духовным взором живого человека, хорошо мне знакомого, - он будет стержнем, а вокруг навью. Его, может быть, солью с другим - третьим, пятым, это потом виднее будет, а пока вот поставить его как веху, чтоб не сбиваться на трудном извилистом творческом пути. То же проделал с поэтами и критиками: поставил стержневые фигуры, наиболее характерные: сложившийся, начинающий, даровитый, бездарный, страстный, вялый, рабочий, старая труха интеллигент и т. д.

Три основные категории писательские наметил. Листочки разложил в три груды: бел(летристы), поэты, критики.

Затем под особым листом-списком образовалась новая груда листов: на одном "Литкружок", на другом "Партком", на третьем "Наш съезд" и т. д. и т. д.

Набралось листов 20 - под ними будет группироваться и в них вписываться разный материал по этим именно категориям. Это первая стадия работы.

Дальше - на стол все мои записки о писателях, по МАППу, все мои дневники, газеты и т. д. и т. д. и каждую бумажку - к определенному типу или вопросу (литкружок, партком и т. д.).

Все это разбирается, подшивается, все это зачем-то надо мне - пока не знаю точно - зачем и в какой степени. Многое-многое, разумеется, подшито зря, не туда, куда надо, многое следует перегруппировать или вовсе выкинуть, - пусть, это потом, а пока так надо. И я делаю.

А сюжета - нет. Сюжета все нет. Скелета книги не имею - имею в голове и сердце только разорванные отдельные картинки: вот сценка в МКК, вот заседание литкружка, наше ночное бдение и т. д., но целого нет: с чего начну, чем кончу, как - этого не знаю.

Говорил как-то с Федей Гладковым, дней 5 - 6 назад, он мне и посоветовал: "Ты три-четыре типа коренных возьми, их продумай от начала до конца - а остальные все пришьются сами". Я подумывал над его словами.

Вчера с Наей потолковали - не в мемуарной ли форме все писать? И над этим подумал. Все думаю-думаю, а решать гожу. Дочту вот дневники - так писать надо. И как возьму ручку в руки, как напишу первые строки - не удержишь. Знаю.

(1925)

НЕ ПИШЕТСЯ

Когда не пишется - я злой хожу взад-вперед, с угла на угол - как в клетке зверь.

И(ван) Вас(ильевич) по-иному:

На столе стоит деревянная деревенская баба - знаете это: кустарка, раскрашенная.

Он ей отвинчивает голову - вынимает бабу поменьше, потом отвинчивает голову этой - и до тех пор, пока в ряд не выстроится баб с дюжину, одна пониже ростом другой. Тогда начинается обратный процесс: вставляет бабу в бабу. В общем - приятнейшее занятие, проходить оно может часами, и думать в это время куда как хорошо.

Иной раз уйдет от стола - так и забудет дюжину баб. Подойдет потом жинка, улыбнется, все поймет.

(П о с л е 27 д е к а б р я)

СЕРЕЖА ЕСЕНИН

Сережа-то Есенин: по-ве-сил-ся!

У меня где-то скребет и точит в нутре моем: большое и дорогое мы все теряли. Такой это был органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта гамма его простых и мудрых стихов - нет ей равного в том, что у нас перед глазами.

И Демьян* давеча тоже:

- Такое, говорит, ему спускали, ахнуть можно! Меня десять раз из партии выгнали бы... А его - холили вот, берегли... Преступник, одним словом, - пропил, дьявол, такое дарованье. Отойдет вот похоронная страда лекцию прочту о нем... злую! Отхлещу от самого сердца!

И мы посидели - погоревали, талант богатый Сережин оплакали:

- Что дать-то мог парень - э-эх, много!

Я сижу вспоминаю последние мои с Сережей встречи. А прежде всех самую наипоследнюю.

Пришел он с неделю-полторы назад к нам в отдел - мы издаем ведь его собрание сочинений, так ходил часто по этому делу.

Входит в отдел... Пьяненький... вынул из бокового кармана сверток листочков - там поэма, на машинке:

- Прочесть, что ли?

- Читай, читай, Сережа.

Мы его окружили: Евдокимов Иван Вас(ильевич), я, Тарас Родионов*, кто-то еще.

Он читал нам последнюю свою, предсмертную поэму*. Мы жадно глотали ароматичную, свежую, крепкую прелесть есенинского стиха, мы сжимали руки один другому, переталкивались в местах, где уж не было силы радость удержать внутри.

А Сережа читал. Голос у него, знаете какой - осипло-хриплый, испитой до шипучего шепота. Но когда он начинал читать - увлекался, разгорался, тогда и голос крепчал, яснел, он читал, Сережа, хорошо. В читке его, в собственной, в есенинской, стихи выигрывали. Сережа никогда не ломался, не кичился ни стихами своими, ни успехами - он даже стыдился, избегал, где мог, проявленья внимания к себе, когда был трезв.

Кто видел его трезвым, тот запомнит, не забудет никогда кроткое по-детски мерцание его светлых, голубых глаз.

И если улыбался Сережа - тогда лицо его становилось вовсе младенческим: ясным и наивным.

Разговоров теоретических он не любил, он их избегал, он их чуть стыдился, потому что очень-очень многого не знал, а болтать с потолка не любил. Но иной раз он вступал в спор по какому-нибудь большому, положим, политическому вопросу: о, тогда лицо его пыталось скроиться в серьезную гримасу, но гримаса только портила невинное, не тронутое большими вопросами борьбы лицо его.