— Есть и удачи, — продолжал англичанин. — Не знаю, попадалась ли вам книга Ричарда Райта о Гане? Если память не изменяет, она называется «Черная власть». Впрочем, я уверен, что вам она не понравится.

И он засмеялся.

Мы расстались. Вернувшись в Аккру, я припомнил рекомендацию своего знакомого и в лучшем книжном магазине Ганы — книжной лавке университета в Легоне разыскал книгу Райта. Она действительно называется «Черная власть». Это массивный том в черном коленкоровом переплете с золотым тиснением.

В то время я жил в гостинице «Рингуэй», на втором этаже. Внизу был бар и танцплощадка под открытым небом. Когда зажигались развешанные по ее углам разноцветные фонарики, небольшой оркестр начинал свою рабочую ночь. Допоздна слышались усиленные громкоговорителями мелодии хайлайфа. Обычно, пока площадка не опустеет, заснуть невозможно. Но, открыв книгу Райта, я скоро стал слышать только его голос.

Райт, американский негр, довольно широко известный своими романами, побывал на Золотом Береге в начале пятидесятых годов. В то время страна только недавно получила режим внутреннего самоуправления, и правительство во главе с доктором Кваме Нкрумой делало свои первые шаги. Райта волновали десятки вопросов, но прежде всего — как молодое африканское правительство справляется с новыми и необычными задачами, каково значение для Африки этого опыта. Со страниц книги звучал то недоумевающий, то скептический, то радующийся, то раздраженный голос.

Я не заметил, когда оркестр кончил играть и опустела танцплощадка. Мысли и наблюдения Райта вызвали во мне противоречивое чувство.

Хотя я приехал в Гану примерно через десять лет после американца, сначала мне казалось, что мы видели примерно одно и то же и говорили с теми же самыми людьми.

Райт рассказывает, как однажды к нему в дом пришел молодой парень, одержимый желанием стать детективом. Он хотел, чтобы писатель помог ему получить доллары и записаться на существующие в Америке заочные курсы сыщиков. Между ними произошел следующий разговор:

— Что надоумило вас стать детективом?

— В журнале… В одном американском журнале, сэр… том, что пишет о преступлениях. Он у меня в комнате, сэр. Хотите, я его принесу?

— Нет, нет, не нужно. Так почему же вы хотите стать сыщиком?

— Чтобы ловить преступников, сэр.

— Каких преступников?

Он посмотрел на Райта, словно тот неожиданно лишился рассудка.

— Англичан, сэр! — воскликнул он. — Мы, африканцы, не нарушаем закона. Сэр, это наша страна. Это англичане пришли сюда, поработили нас, забрали нашу землю, наше золото, наши алмазы. Если бы я был хорошим сыщиком, я бы узнал, кал они это сделали. Я бы бросил их в тюрьму!

Со времени этого разговора прошло немало лет, и, конечно, сейчас тот молодой парень знает, что не нужно становиться сыщиком, чтобы освободить свою родину. Может быть, это его младший брат спрашивал у меня, как получить стипендию в Советском Союзе, чтобы выучиться на инженера.

За прошедшее со времен Райта десятилетие вошло в жизнь новое поколение.

В магазине к вам подходит молоденький приказчик в белом халате, с любезной улыбкой на лице. Его время принадлежит вам, и он внимательно выслушает ваши просьбы и даже капризы. Вместе с вами он пройдет от полки к полке, принесет со склада несколько новых образцов нужного вам товара.

А вечером этот молодой паренек сидит за книгами или спорит с друзьями. Его интересы не ограничиваются Ганой, он знает, что происходит в Конго, какую речь произнес британский премьер, что за резолюции обсуждаются в ООН. Если он считает вас другом своей страны, то откровенно расскажет и о том, что, по его мнению, еще плохо, еще не налажено в Гане.

В университете, находящемся в нескольких километрах от столицы, мне довелось как-то раз встретиться с группой студентов-социалистов. Мы сидели, человек десять, в маленькой комнатке одного из студентов, звали которого Кваме Овусу. Окна закрыты, чтобы не налетели комары, и хотя солнце уже село, жарко было почти невыносимо. Разговор шел оживленный, и молчавших по углам не было. Спорили о семилетием плане экономического развития страны, — его проект на днях был опубликован.

— В плане предусматриваются слишком крупные займы за границей, — говорил один из студентов. Его голос звучал резко: —Это может поставить страну в зависимость от Запада.

— Но где взять средства? — возражал ему высокий худой студент. — Нам надо развивать и сельское хозяйство и промышленность одновременно, иначе возникнут диспропорции, которые трудно будет преодолеть.

Вмешался третий:

— Конечно, план предусматривает большие займы за рубежом. Но и внутренние накопления велики. — Подумав, он добавил: — Мы сможем, вероятно, большую часть средств получить от социалистических стран. Это позволит нейтрализовать попытки Запада использовать экономические средства для шантажа.

Обо мне набившиеся в комнатке ребята забыли, а я чувствовал себя не в Африке, а словно перенесенным в общежитие какого-то московского вуза. Эти студенты умели думать и любили это весьма порицаемое во многих африканских странах занятие. И еще — они уважали мнение друг друга.

Мне кажется, что у Ганы нет лучшего приобретения, чем эта перешагивающая через первые ступени жизни молодежь. Правда, после 24 февраля 1966 года и установления военной диктатуры на поверхность всплыли люди иных жизненных устремлений. Сейчас делаются попытки перечеркнуть все сделанное первым правительством независимой Ганы. Но я не верю, что солдатне удастся изменить характер воспитанной за годы независимости молодежи.

В свое время Райт столкнулся с одним из нынешних хозяев Ганы — торговцем леса. Они и тогда чувствовали себя силой, верили, что будущее лежит в их пухлых бумажниках. Райт разглядел, как свирепо их желание подмять страну, и содрогнулся. Он пересказывает всю свою беседу с лесоторговцем. Разговор происходил в баре, в руке торговец держал стакан виски.

— Моей семье принадлежат здесь леса и плантации какао, — сказал он.

— Да?

— Раз ты видишь меня в баре пьющим — это еще не значит, что я не знаю, что делаю.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, — заметил Райт.

— Послушай, — сказал торговец, — вот эти вожди… Я их в грош не ставлю. Они говорят, что они хозяева над людьми. Хорошо. Как они доказывают, что они — хозяева? Заставляют людей нести их на своих плечах. Ты когда-нибудь видел паланкин? Четыре мужчины несут одного человека. Конечно, когда четверо несут на своих плечах одного, это верный знак, что он хозяин над людьми… Все видят и знают, что человек, которого несут таким образом, — хозяин. Но я не вождь, я бизнесмен. Как же я показываю людям, что я хозяин? На меня работает сотня людей. Но они не носят меня на своих плечах. Пойди-ка сюда, я тебе кое-что покажу.

Он поднялся и пошел к двери. Райт последовал за ним. Торговец откинул грязную занавеску и ткнул пальцем в темную дождливую ночь.

— Видишь эту машину? — спросил он.

На краю открытой сточной канавы стояла длинная черная машина, и ее фары и задние огни мягко сияли в сырой темноте.

— Вот мой паланкин, — сказал он Райту. — Понимаешь? >1 заставил сто пятьдесят лошадиных сил носить меня. И все людишки вокруг, белые и черные, знают, что я хозяин, когда видят меня в этой машине… Я современен. Я не вождь, которого полуголые и истекающие потом люди носят на плечах…

В какой-то мере Райту повезло как журналисту: не часто сталкиваешься с людьми, которые способны, подобно его лесоторговцу, так четко, я бы сказал, наглядно выразить и свое нутро, и свои претензии. Живя в Гане, и я не раз имел случай говорить с людьми, которых десять лет назад многие прочили на роль господствующего класса. Но ни один из них не обладал присущей райтовскому лесоторговцу силой.

В Аккре есть несколько районов, излюбленных людьми богатыми. Это — Северное Осу, Кольцевые дороги, окрестности госпиталя Ридж. Невысокие, но просторные, часто стоящие на столбах, дабы избежать сырости, дома окружены там купами деревьев и едва видны за высокими кустарниковыми изгородями. У ворот стоят таблички с именами избранников, допущенных за очень высокую плату в этот обетованный уголок. На улицах здесь немыслимо встретить прохожих, разве что возвращается с ночи сторож или совершает обход полицейский. Проносятся поблескивающие свежим лаком машины.

Однажды меня пригласили в один из этих домов на обед. Не без колебания принял я это приглашение. Обычно в этот узкий, очень замкнутый мирок не допускают советских, и не то чтобы из особой ненависти, а главным образом из неприязни вообще к чужакам, к не посвященным в «тайны» этого круга. Мне не представлялось, о чем мы сможем разговаривать, если, конечно, не случится стихийного бедствия. Тогда тема была бы обеспечена.

Неожиданно вечер оказался интересным. Хозяин — адвокат по профессии — пригласил нескольких близких друзей. Когда я приехал, около буфета уже шумели голоса. Гости были в темных костюмах, накрахмаленных белых рубашках, при галстуках, некоторые в смокингах. По стенам большого зала висели английские гравюры — всадники травили собаками лис. На столе сверкали серебром подсвечники, поблескивал фарфор.

Эта чисто английская обстановка дома не удивила меня. Местный сноб, получивший образование в Европе, довольно скоро может забыть лекции своих профессоров, но никогда из его памяти не изгладятся мелкие европейские условности. В бывших английских колониях значительная часть людей побогаче старательно копирует манеры своих бывших господ, тогда как — в бывших французских — царят французские вкусы. Еще полбеды, если бы дело ограничивалось модами или прическами; хуже, что исчезает чувство национального достоинства. уважение к родному народу.