Разговор ©округ шел самый легкий. Я сел с хозяином дома, и, когда у него появлялась свободная минута, он шептал мне весьма ядовитые характеристики своих гостей.

— Этот, — кивал он на толстого, в белом смокинге мужчину, — еще пятнадцать лет назад посылал жену на рынок торговать по мелочи» Сегодня он владеет несколькими грузовиками. Начал с выгодного подряда…

— А тот, что стоит у стола, был учителем. Разбогател на земельных распрях между деревнями. Брался передавать взятки судьям и прикарманивал получаемые от крестьян суммы.

Когда все сели за стол, заговорили о — введенном недавно в стране контроле над импортом из-за границы. Эта мера больно задела местных торговцев, спекулирующих привозными товарами, недовольство за столом было всеобщим.

— Куда мы идем? — вопрошал бывший учитель. — Разве об этом мы мечтали? Деловому человеку негде развернуться. Ограничениями мы связаны по рукам и ногам. — Повернувшись ко мне, он продолжал — Вы знаете, мы не против социализма. Но зачем душить частное предпринимательство? В нашей стране, очень бедной, нужны энергия и инициатива каждого, не правда ли?

Вопрос был чисто риторическим, мой ответ ему был не нужен.

Когда я собрался уходить, хозяин воспользовался тем, что его гости окружили разносившего виски боя, и вышел проводить меня до машины.

— Как понравились вам мои знакомые? — спрашивал он. — Наверное, вам впервые приходится встречаться с настоящими предпринимателями?

Он улыбнулся. Я пробормотал в ответ что-то невразумительное.

— Конечно, эти люди обеспокоены, — говорил хозяин. — Но не обманывайтесь. И сегодня им удается сколачивать деньжонки. Может быть, завтрашний день будет еще успешнее?

Хозяин засмеялся. Пожав друг другу руки, мы расстались.

Эта встреча состоялась в мои первые месяцы в Гане. Позднее мне не раз приходилось иметь дело с людьми, посвятившими свою жизнь деланию денег. Их типы чрезвычайно разнообразны.

Каждый из живущих в Аккре европейцев знает «Канс бэкери». Этот небольшой, торгующий продовольствием магазинчик был открыт, когда все остальные лавки в городе уже не работали. В воскресенье или поздним вечером здесь можно было получить свежий хлеб, сигареты, купить сахар. Владелец магазина и его семья жили на втором этаже, над лавкой. Сам хозяин, молчаливый, уже пожилой человек, обычно днями сидел за кассой, а его дочь и два сына обслуживали покупателей. В этом небольшом деле не использовался наемный труд, и потому, не нарушая трудового законодательства страны, хозяин мог держать свой магазин открытым сколько вздумается.

На центральном столичном рынке Маркала я познакомился с главой «цеха» торговцев мешками. Это был высокий мужчина с глубокими шрамами на лице. Шрамы покрывали лицо как паутина, их нанесли еще в детстве, как знак принадлежности к одному из родов народа джерма. Народ этот живет на берегах реки Нигер на территории страны с одноименным названием.

Торговец был совершенно неграмотен, что, впрочем, не мешало ему вершить большие сравнительно дела. По его словам, он пришел в Аккру лет двадцать назад на заработки, жить устроился у своего земляка — уроженца той же деревни, что и он. Тот посоветовал ему заняться мелкой торговлей и обещал дать необходимые для начала деньги.

— Если дело у тебя пойдет, через год ты вернешь мне мою ссуду, — говорил тот. — Ежели провалишься, через год я тебе опять помогу. Но уж если не получится и во второй раз, тебе придется идти на плантации или золотые рудники. Долг отработаешь.

Сначала молодой парень собирал бутылки, но в этом выгодном деле уже существовала монополия. После того как конкуренты его несколько раз избили и предупредили, что он может кончить плохо, ему удалось прибиться к торговле мешками. Спрос был большой, за мешками приезжали из деревень перед сбором какао, мешки покупали и отходники перед возвращением на родину. В конце года удалось вернуть долг и оставить себе немного денег.

Жизнь этого человека тесно связана с морем.

Он рыбак из племени га (племя рыбаков)

Уже в конце нашего разговорна я спросил у торговца, как идут дела теперь. Тот замялся, но потом все же сказал:

— Хуже, чем раньше. Трудно переводить деньги на родину. Можно купить товар и отправить его, но здесь поднялись цены, и вместе с таможенными пошлинами на границе они обойдутся слишком дорого. Больше нет выгоды.

Когда я через несколько месяцев снова побывал на рынке Маркала, то больше не встретил своего знакомого. Мне рассказали, что он вернулся на родину.

Конечно, уезжали далеко не все, многие оставались. Существовали возможности в торговле, некоторые пробовали свои силы в спекуляции землей, другие строили доходные дома, третьи вкладывали деньги в производство строительных материалов, в транспорт, в лесной Промысел. Так постепенно ганская буржуазия набирала силы, чтобы бросить вызов правительству.

Многое из того, что рассказано выше, мне стало заметно благодаря книге Ричарда Райта. Но англичанин, рекомендовавший его книгу, оказался прав: в общем она вызвала во мне чувство активного протеста. Сцена за сценой, эпизод за эпизодом писатель создавал гнетущую картину безмерного хаоса, из которого просто нет выхода. Дикие предубеждения, фантастические верования, необузданные страсти якобы полностью затуманивали сознание народа Ганы, и он оказывался способен лишь к лихорадочным, зачастую бессмысленным и опасным действиям.

Этот пессимизм мне казался столь же неоправданным, как и картина ганской жизни, которую пытался нарисовать Ричард Райт. Его точка зрения до странного напоминала взгляды, широко распространенные среди части ганской интеллигенции.

Говорит известный аккрский адвокат в узком кругу друзей и почитателей:

— Наш народ распался. С одной стороны, я вижу прущее из глухих деревень и городских предместий варварство. На другом конце мы — жалкая кучка образованных людей. Там стихия, здесь разум. В нашей стране они оказались несовместимы.

Седые головы слушателей важно наклонялись в знак согласия и одобрения.

Одно время, в конце сороковых годов, эта группа интеллигенции была настроена иначе. Ей думалось, что она сможет повести народ за собой по гладенькой дорожке либеральных реформ. Но в феврале 1948 года в Аккре, Кумаси и некоторых других городах произошли народные беспорядки, жестоко подавленные армией и полицией. Для правого крыла интеллигенции стала более или менее ясна беспочвенность ее надежд. С этой поры она начинает все более активно поддерживать консервативные и откровенно реакционные силы-вождей, связанные с англичанами круги буржуазии.

У части интеллигенции разрыв с народом был следствием прежде всего ее политических убеждений. Но и среди прогрессивных групп образованной части общества иногда бывало острым ощущение своей «далекости» от народа, от его чаяний и нужд. Их тоже иногда захлестывали настроения пессимизма и отчаяния.

Само образование становилось зачастую преградой между этими людьми и народом. Начиналось с первых классов школы, где все преподавание строилось по колониальным образцам и из ученика старательно выколачивалось уважение к национальной культуре, морали, к родной истории. Положение усугублялось в средней школе, где ученики обычно не только учились, но и жили. Если раньше влияние школы уравновешивалось в какой-то степени семьей, то теперь ученик оставался один на один с колониальным вариантом западной культуры. И, наконец, он уезжал продолжать образование в Европу, обычно в Англию, откуда через несколько лет возвращался, забыв почти все о родном народе.

В среде интеллигенции эта духовная изолированность еще не породила сознания трагичности собственного положения и ощущения прямой вины перед народом. Многие воспринимают привилегии, дарованные образованием, как нечто, положенное им по праву, не понимая, что их знания оплачены эксплуатацией чужого труда. Когда я рассказывал о великом моральном движении русской интеллигенции XIX века — о хождении в народ, мои ганские знакомые недоуменно пожимали плечами. Этот жест искупления им ничего не говорил.

Для многих и многих из числа ганских интеллигентов подъем политической активности народа, его прямое вступление в борьбу за будущее страны были и остаются пугающими явлениями. Когда они видели, что народ выходит на улицы, то торопились понадежнее запереть двери своих особняков.

Эти взгляды и стали взглядами заезжего американца. Действительность была и страшнее, и радостнее одновременно.