− Тебе придется. Они придут за тобой.

− Нет, если мы разберемся с ними первыми, − говорит Шесть.

− Да, черт возьми, − поддерживает Девять. − Научи меня, как выжить и научи меня как убивать, и в один прекрасный день я использую эти навыки.

Рассеянная, включаю планшет, но я потеряла всякий интерес к русскому. Мне нужно отговорить Шесть и Девять от этого бунта, прежде чем они попадут в серьезные неприятности.

− Я знаю, что то, через что мы прошли, было тяжело, но Фитцпатрик должна быть жесткой с нами. Это для того, чтобы подготовить нас.

− Подготовить для чего? − спрашивает Шесть.

Прежде чем могу ответить, Девять прерывает меня.

− Чтобы продолжать быть их рабами. Да, Семь. Вот, кто мы. Они будут делать с нами все, что захотят, и мы ничего не можем с этим поделать.

− Это не правда.

− Как это не правда?

Я пролистываю книги на своем планшете, словно в поисках хорошего ответа.

− Мы хотим быть здесь. Они дают нам лучшую жизнь, создают из нас лучших людей. И в один прекрасный день, мы сделаем мир лучше.

Девять фыркает.

− Ага, это то, что они говорят нам. Но ты выбирала быть здесь? Потому что я нет. Они создали нас. Конец. Это означает, что они владеют нами. И будут делать с нами все, что захотят. Ты тоже это знаешь.

− Не знаю, − моя прежняя злость на Фитцпатрик всплывает вновь, на этот раз направленная на Девять. Отчасти потому, что мне страшно, и отчасти потому, что в том, что она говорит есть доля правды, а я не готова столкнуться с ней.

Но то, что она говорит еще и эгоистично, и я разочарована в ней. Это единственная часть, с которой я могу справиться.

− У тебя есть кров, еда, цель, и кто-то учит тебя всему. Да, они создали нас, но они создали нас для того, чтобы быть лучше, чем большинство людей. Миллионы людей отдали бы все, за то, что есть у нас.

Шесть опускает голову, но Девять по-прежнему выглядит так, словно хочет побить кого-нибудь.

− И у миллионов других есть что-то, чего нет у нас.

− Что?

− Семья. Тот, кто заботится о них.

Я соскальзываю с кровати и обнимаю ее.

− Я забочусь о тебе. Ты − моя семья.

Она обнимает меня в ответ, и мы тянем к себе Шесть.

− Семь права, − шепчет Шесть. − Мы должны держаться вместе. Может быть Фитцпатрик пытается помочь. Может быть, нет. Но даже Один говорит − мы должны стоять друг за друга, потому что больше никто не будет делать этого. Когда-нибудь мы будем больше и сильнее, чем Фитцпатрик, и тогда посмотрим, как там обстоят дела. Но наш отряд всегда стоит на первом месте. Поклянемся.

Что мы и делаем.

*****

Шесть лет спустя, я не больше, чем Фитцпатрик, но я сильнее. И чертовски уверена, что также и умнее. Но она все еще заставляет меня чувствовать себя той голодной, изможденной тринадцатилеткой, замерзнувшей в озере лагеря, пока я следовала за ней из столовой. Я не опозорю свой отряд, опираясь на их поддержку, так что я держу свои плечи и голову высоко.

Солнце простирается над горами, такое же утомленное, как и я. За ночь небо заволокло облаками, и на западе оно стало плоским и серым. Серость распространяется, и я чувствую влагу в воздухе. Скоро будет снег.

Фитцпатрик не говорит ни слова. Она просто ведет меня на два построения ниже, в крошечную комнату, которая затхло пахнет. Это должно быть ее офис, потому что большое фото расположено на ее столе. На снимке, Фитцпатрик позирует на крыльце с пятнадцатью другими, многие из которых имеют общие особенности. Люди в группе варьируются в возрасте от, наверное, около восьми до восьмидесяти, и все одеты в камуфляж и вооружены винтовками. Винтовка самой младшенькой − розового цвета. Эти дети должно быть ее племянницы и племянники, решаю я, ведь даже не могу представить, чтобы у Фитцпатрик были свои собственные.

Пока я размышляла об ужасных мини-Фитцпатриках, настоящая закрывает дверь и указывает на стул.

− Садись.

Я подчиняюсь без раздумий, как меня учили.

Фитцпатрик садится напротив меня и не отрывает взгляд целую минуту. Она ждет, что я скажу что-то? Если так, ей не повезло. Воспоминания о том, как я должна вести себя, исчезли.

Вместо того, я использую время, чтобы изучить ее лицо. Она стала весьма старше с последнего воспоминания о ней, господствующей над нами, пока мы застывали в озере. С близкого расстояния ее кожа − гладкая и сильно вытянута. Но единственное, что не изменилось − это ее глаза. Они такие же холодные, как небо снаружи, и просто серые.

Я ненавижу Стервупатрик.

Молчание сохраняется более пяти секунд. Пристально смотреть у меня получается лучше. Фитцпатрик моргает.

− Мэлоун вчера проинформировал меня, − говорит она. − Ты провалила свою миссию. Ты позор для этого отряда.

Независимо от того, что я ожидала − и не уверена, что именно − это было не то. Я стараюсь не корчиться, но от того, как она смотрит на меня, мне хочется ударить ее.

− Что-то случилось со мной. Врачи думают, что я все вспомню.

− Что-то случилось со мной, − она передразнивает меня. − Прислушайся к себе. Тебе даже не хватает смелости признать, что на тебя напали и ты проиграла бой.

Моя челюсть сжимается.

− Мы не знаем то, что случилось.

− Ложь. Ты не знаешь, но я знаю. Могу поспорить на это. И почему ты не знаешь? − она делает паузу, как будто ожидая моего ответа. − Потому что ты провалилась.

Черта с два я провалилась. Это все, о чем я могла думать, когда меня не занимали мысли о Кайле или о том, что произойдет со мной. Так что мне не нужна Фитцпатрик, которая тыкает в лицо, как сильно я облажалась.

− Я знаю об этом.

− Нет, я не думаю, что ты знаешь.

Я прикусываю язык и концентрируюсь на боли, чтобы не сболтнуть чего-то, о чем потом пожалею.

Фитцпатрик встает и шагает.

− Бесчисленные часы исследования ушли на проектирование твоего мозга.

Да, и я могла бы сосчитать их, если бы кто-то дал мне сведения.

− Еще больше ушло на внедрение в тебя правильного ДНК.

В среднем, 1,2 лекций в день, с тех пор как мне было пять лет, составляет 6,132 лекции. 1,73 минуты лекция, это около 10,608 минут − эквивалент 7,4 суток моей жизни, которые были потрачены на то, чтобы выслушать то, как Фитцпатрик чморит меня.

Мне потребовалось меньше секунды, чтобы вычислить это. Видите, как хорошо я могу подсчитывать?

Фитцпатрик не обращает внимания на мою мыслительную математику. Ей, наверное, нужны все пальцы на руках и ногах, чтобы сосчитать до двадцати.

− Девятнадцать лет ушло на обучение, как использовать твой мозг и тело.

Фактически, если быть точным, семь тысяч восемьдесят один день. Больше подсчетов.

− А что у тебя есть, чтобы показать это? Ты была в этом колледже в течение трех месяцев. Что ты делала все это время?

Достаточно подсчетов. Как насчет немного «Эмили Дикинсон» для объяснения?

Если сердце твоё спасу я,

Значит, живу не зря;

Чашу боли хлебну — чужую,

Полную — по края,

Если вернула в небо

Птицу — рука моя,

Значит, живу не зря.

Это все суммируется. Видите? Суммируется! Каламбур. Стервепатрик нужно чувство юмора.

− Я сказала Мэлоуну два месяца назад, что тебе следует напомнить о задании, потому что ты явно не справлялась. Ты помнишь, что я сказала тебе в тот день в Бостоне?

Я так больше не могу. Пора петь.

«У Мэри был барашек, барашек…»

− Насколько трудно найти одного студента…

«БАРАШЕК!»

− Из восьми сотен?

− Восемьсот семьдесят семь возможных. Из которых я сузила до сорока шести за последний месяц. Я не виновата, что Мэлоун не ознакомил вас с моими отчетами.

Она в шоке от меня. Я в шоке от себя.

Для начала, обливать грязью Фитцпатрик было определенно не очень хорошей идеей. Я ведь даже не собиралась обращать на нее внимания. И в итоге, откуда взялось это число − сорок шесть? Я действительно это сделала? Я хочу похвалы, что вернула это воспоминание, но Фитцпатрик выглядит убийственной. Ее лицо полностью красное. Она может взорваться. Я буду покрыта останками Фитцпатрик.

− Что? − ее голос гремит, как гром.

− Так и есть.

− Позволь мне проясниться, ГИ1−Семь.

Несмотря на то, что она горит под своим кровяным давлением, голос Фитцпатрик остается таким же холодным, как и ее глаза, и она приближает свое лицо к моему. Ее дыхание пахнет кофе.

− Если бы у Мэлоуна не было такой неуместной веры в твои способности, ты бы никуда не отправилась. Я знала, что ты не смогла бы справиться с такой важной и трудной миссией. Но в то время как Мэлоун и врачи сохраняют веру, что твоя память вернется, у меня нет таких ошибочных верований. Я не собираюсь ждать, пока ты восстановишься. Мы собираемся сегодня выяснить, насколько ты сломана. А теперь убирайся с глаз моих, пока я не увижу тебя в тренажерном зале.

Я иду, надеясь, что это не означает еще одно погружение в озеро.

Впитывая зимний воздух, направляюсь обратно в столовую. Приятно знать, что некоторые вещи никогда здесь не меняются. Я до сих пор ненавижу Стервупатрик. Это почти обнадеживает.

Да, но… эта новая мысль жужжит вокруг мозга, как комар.

Но Фитцпатрик ведь тоже получает приказы от кого-то.

Я сворачиваю руки в кулаки и снова начинаю напевать «У Мэри был барашек». Но отгородиться от Фитцпатрик − это одно. Отмахиваться от мысленного комара − совсем другое.

Мэлоун контролирует все, что происходит в лагере. Это значит, что Фитцпатрик работает на него. Значит, что Мэлоун решает все, что она делает, будь то заставлять нас голодать в течение трех дней, а затем бросать в озеро, или просто быть еще той стервой.

Мне не нравится это осознание. Мне не нравится большинство мыслей, которые появились за последние двадцать четыре часа, но особенно не нравится то, что они заставляют чувствовать себя еще более неустойчивой. Единственное, на что я опираюсь − это то, что те, на кого я работаю − хорошие люди. Какие бы морально сомнительные вещи я не могла бы сделать в прошлом, они были сделаны потому, что добрые люди считали, что они были правильны.

Но какой хороший человек позволяет Фитцпатрик жестоко обращаться с группой детей? И если я поразмышляю об этом, нужно ли тогда задавать вопрос и о других своих предположениях?