Драматические события, которые привели к казни Екатерины Ховард, подорвали духовную энергию короля. К марту 1542 года двор стал понемногу возвращаться к жизни, и Генрих участвовал в празднествах по крайней мере с внешним удовольствием, но впервые не возникало разговоров о женитьбе. Когда Генрих оправился от потрясения, вызванного изменами Екатерины, он стал сожалеть о ее потере меньше, чем о потере Джейн Сеймур. В связи с этим совет сразу же занялся поисками преемницы, что заметно даже в письмах, которые сообщали об утрате, пережитой королем. На этот раз, хотя прошло всего пять лет, не было никаких признаков того, что это дело станет политическим минным полем. Акт, по которому была осуждена Екатерина, заключал в себе некоторые предосторожности против повторения подобного обмана. Обвинение в государственной измене теперь ожидало каждого, кто мог скрыть прегрешения будущей невесты, и с этим пунктом были связаны далеко идущие последствия, так что каждый, кто знакомил короля с какой-нибудь привлекательной молодой женщиной, рисковал положить свою голову на плаху^[193]. Поэтому в 1542 году, по вполне понятным причинам, не особенно манил тот путь, который принес власть и успех поочередно Болейнам, Сеймурам и Ховардам и на котором уцелели только Сеймуры. В то же время, хотя эту тему было слишком опасно обсуждать открыто, надежд на появление у короля новых детей было немного. Потому еще меньше был стимул рисковать, уложив в его постель какую-нибудь новобрачную.

В течение нескольких последующих лет слабеющие силы Генриха поддерживала скорее война, чем любовь. Хотя и не имея желания присоединиться к антианглийскому крестовому походу шотландцев, Яков V не демонстрировал особого желания сотрудничать со своим дядюшкой. Он под носом у Генриха забрал себе Марию де Гиз, и в его совете господствовало духовенство под предводительством кардинала Битона. Генрих считал, что он уговорил Якова встретиться с ним в Йорке во время его продолжительных поездок в 1541 году, но советники Якова не доверились английским заверениям, и не было никаких оснований надеяться, что он рискнет отправиться на юг. Неявка Якова дала Генриху предлог выразить свой праведный гнев, и за этим последовали постоянные нарушения англо-шотландской границы. Продолжился обмен взаимными обвинениями, и это длилось в течение всего периода матримониального кризиса короля, вплоть до лета 1542 года. Международная ситуация, которая казалась столь угрожающей для безопасности Англии еще два года назад, теперь явно складывалась в пользу Генриха.

10 июля Карл и Франциск вновь возобновили свою периодически возникающую войну. Оба в последние месяцы закидывали удочку насчет английской поддержки, и, как это случалось и раньше, Карл оказался более удачлив. Франциск выразил интерес к браку между своим вторым сыном и принцессой Марией, но Генрих разгневал его, отказавшись объявить ее законной, несмотря на то, что она пользовалась его большой благосклонностью и главенствовала при дворе за отсутствием королевы-супруги.

В июне 1542 году, как раз перед вспышкой враждебности, было достигнуто секретное соглашение с регентшей, Марией Венгерской, действующей на стороне императора, по поводу объединенной военной кампании против Франции весной 1543 года^[194]. Поэтому у Генриха появился хороший повод раскрыть карты в связи с Шотландией, чтобы защитить свои северные границы, прежде чем он обратит свой взор на юг.

Яков не был настроен враждебно, но относительная сговорчивость шотландских послов, которые явились в Йорк в сентябре, вовсе не соответствовала целям Генриха. Король мог опасаться того, как обошлись с ним шотландцы в 1513 году, или мог просто вооружиться цинизмом. Его парламентарии выставили неприемлемые условия и попытались вырвать обещание, что Яков на Рождество явится или в Йорк или в Лондон. Не выждав должного времени для получения ответа, Генрих срочно дал инструкции герцогу Норфолку, который отрабатывал свою немилость как лейтенант на севере, вступить с опустошительным маршем в шотландские земли. Кампания герцога длилась меньше недели, но повлекла за собой огромные разрушения. Король был очень доволен и направил дальнейшие приказы по укреплению северных границ, предчувствуя контратаку, которую он надеялся успешно предотвратить. Будучи ко всему этому не подготовленным, Яков не мог позволить себе пренебречь таким дерзким вызовом. Если бы ему не удалось дать отпор, его авторитет был бы серьезно подорван, и поэтому он устремился в явную ловушку, которую приготовил для него Генрих. 21 ноября он бросил двадцать тысяч плохо вооруженных и неподготовленных солдат на спорную территорию, к северу от Карлисла. Два дня спустя при Солвей Моссе они были разгромлены более малочисленной, но гораздо лучше экипированной английской армией. В сравнении с Флодденом или Пинки Клеем несколько лет спустя, потери были невелики, но было захвачено много пленных, включая значительное количество шотландских лордов. Через три недели после этого не очень унизительного поражения Яков V внезапно умер. Его смерть не обязательно была связана с этой битвой, скорее из-за этой своей болезни он сам не смог присутствовать при сражении, но англичанам это, естественно, было представлено как результат стыда и горя. Важным было и то, что он оставил свою шотландскую корону дочери Марии, которой исполнилась неделя от роду, и, кажется, предоставил Генриху исключительную возможность прибрать свою страну к рукам.

Если бы англичане усилили военную активность, они не встретили бы серьезного сопротивления, но в планы короля не входило продолжать широкомасштабную военную операцию на севере, когда стало ясно, что никакая опасность с этой стороны не грозит. Через несколько месяцев его армия должна была выступить против Франции, и шотландскую проблему лучше было решать политическими методами. Налицо была привычная стратегия в форме брачного союза между королевой-инфантой и его собственным пятилетним наследником Эдуардом, а орудием ее могли стать многочисленные знатные шотландские узники, которые теперь страдали в Лондоне. В качестве условия своего освобождения они должны были дать клятву, обязывающую их поддерживать английский брачный союз. После этого их пригласили ко двору на роскошное празднование Рождества и отослали домой^[195]. Теоретически английский план несложен, поскольку заложники были освобождены на определенных условиях, а десять шотландцев, которых сочли наиболее заслуживающими доверия, обязаны были также принести клятву в связи с дополнительным секретным пунктом, согласно которому шотландская корона должна будет перейти к Генриху в случае смерти Марии^[196]. Однако никто в Англии не мог рассчитывать, что удастся контролировать события на севере, если только английская армия не будет постоянно находиться в северной низине. И 3 января 1543 года, еще до того как «застрахованные» лорды вернулись домой, шотландский совет назначил Джеймса Гамильтона, графа Аррана, протектором страны. Граф Арран был кузеном королевы, и хотя не являлся ее ближайшим кровным родственником, но тоже был признан наследником трона. Генрих сознавал, что его партии удастся изменить это соотношение сил, но поскольку все эти люди заново входили на шотландскую политическую сцену, трудно было заставить их сдержать свое слово. Сознавая свою слабость в военном отношении, Арран умело тянул время. Он арестовал кардинала Битона, лидера профранцузской католической партии, и начал говорить о реформе церкви. В феврале он заключил трехмесячное перемирие с англичанами, и Генрих предложил брачный союз между принцессой Елизаветой и сыном графа Аррана в надежде примирить его с «застрахованной» партией.

Возможно, перспективы успехов в Шотландии поднимали дух, а может быть, из-за возникшего у Генриха чувства одиночества, в то время, когда происходили все эти события, снова начались разговоры о новом браке короля^[197]. На этот раз не было ни неоправданной спешки, ни страстных писем (по крайней мере мы о них ничего не знаем), никаких международных осложнений. В отличие от своего отца или Фердинанда Арагонского, Генрих VIII не рассматривал свой поздний повторный брак как средство достижения дипломатических целей или даже способ обеспечить наследование престола: он просто хотел обрести тот «покой сердца», которого ему так не хватало с первых дней его царствования. Избранной им дамой оказалась Екатерина Невилл, леди Лэтимер, больше известная под своим девичьим именем Екатерина Парр. Екатерина родилась около 1512 года и была старшим ребенком сэра Томаса Парра Кендэла из Уэстморленда. Сэр Томас был придворным, связи которого с северными районами были очень крепкими. Его собственный отец, сэр Уильям, умер, когда он еще был молодым, и после второго брака своей матери он оказался на юге, где его отчим, сэр Николас Воке, завел связи при дворе. Молодой Томас уже был достаточно известен, присутствуя в свите во время коронации Генриха VIII, и женился, скорее всего в 1510 году, на даме по имени Мод Грин, являвшийся наследницей скромных владений в Нортхэмптоншире^[198]. По своему статусу и происхождению сэр Томас Парр был сходен с сэром Томасом Болейном или сэром Джоном Сеймуром — товарищем по оружию молодого короля — и мог бы соперничать в успехах с первым, если бы не умер в 1517 году, оставив свою вдову с тремя маленькими детьми. Мод Парр больше замуж не выходила, и об образовании и воспитании Екатерины мало что известно. Как и большинство девушек ее сословия, она скорее всего была отправлена в дом какого-нибудь достойного доверия родственника, но неизвестно, кто это был и где он жил. По более поздним свидетельствам ясно, что она не получила школьного образования, и свойственная ей от природы восприимчивость в юности не получила какого-либо развития. Ее мать установила придворные связи, но сосредоточила все свои усилия на устройстве выгодного брака своего сына Уильяма, который был на год моложе Екатерины. В 1527 году, в возрасте четырнадцати лет, он женился на Анне Боуршир, единственной дочери лорда Эссекса. Связи и возможности Мод не помогли ей устроить такой же триумф для своей дочери, но в определенном смысле она преуспела. В 1529 году Екатерина вышла замуж за Эдварда Бороу, сына Томаса, лорда Бороу, который позже стал лордом-канцлером королевы Анны^[199].