Эдвард был человеком значительным и перспективным — вполне удовлетворительный, если не блестящий брак — но здоровье его было чрезвычайно слабым, и он умер в 1532 году, оставив бездетную вдову в возрасте 21 года. Нет однако уверенности, что этот брак фактически состоялся. К этому времени Мод Парр тоже умерла, и было очевидно, что единственной перспективой для молодой вдовы мог стать повторный брак, и ее семья, кажется, металась повсюду, чтобы его устроить. В 1533 году она вышла за Джона Невилла, лорда Лэтимера из Снейпа, уже дважды овдовевшего, человека около сорока лет с двумя взрослыми детьми. В качестве леди Лэтимер Екатерина завоевала исключительный успех, но это было трудное время. Она умело и разумно управляла огромным домом своего мужа в Йоркшире и была тактичной и доброй мачехой. Лорд Лэтимер оказался тесно связанным с движением Пилигримов Божьей Милости, но не потому, что он сам этого сильно хотел, а потому, что оказался в этом месте, и в декабре 1536 года Екатерина была посажена под домашний арест как заложница с условием возвращения ее мужа от двора. Оказавшись неизбежно замешанным в этом после показаний Роберта Эска, Джон Невилл в начале 1537 года избежал каких-либо формальных разбирательств не столько из-за отсутствия улик, сколько из-за отсутствия желания его преследовать. Здоровье, однако, было разрушено этими испытаниями, и второй раз в своей юной жизни Екатерина оказалась женой инвалида. Это была жизнь, в которой долг намного превосходил какие-либо удовольствия, но бывало и вознаграждение — не слишком долгие периоды пребывания в лондонской резиденции лорда Лэтимера Чартер-Хаус Ярд. В Лондоне было больше хороших врачей, чем в Йоркшире, и не следовало пренебрегать возможностью поправить дела Невилла, возобновив приватные придворные контакты. Екатерина подружилась с принцессой Марией, а также с несколькими членами семьи Сеймуров^[200]. Восхождение Ховардов в период краткого царствования пятой королевы Генриха и склонность к религиозной ортодоксии бросили их политических оппонентов в объятья реформаторов, и к 1542 году Сеймуры явно заинтересовались евангелическим гуманизмом. Во время длительной последней болезни своего мужа Екатерина начала изучать латинский язык. Она также поддерживала отношения с Томасом Сеймуром, младшим братом графа Хертфорда, хотя неизвестно, связаны ли между собой эти два факта. К началу 1543 года ее жизнь стала особенно трудной. Мог или не мог умереть лорд Лэтимер в ближайшем будущем, но в этот период и совесть, и присущая ей осторожность требовали, чтобы она сохраняла вид доброй и верной жены. С другой стороны, двое мужчин, помимо мужа, стали проявлять к ней повышенный интерес. Первым был Томас Сеймур, который, возможно, был влюблен и определенно имел виды на богатую вдову; вторым был король. О характере влечения к ней Генриха можно только догадываться. Ее привлекательность составлял явно не изощренный ум, который так пленил его в Анне Болейн. Не было в ней и того особого животного магнетизма, который потянул его к Екатерине Ховард. Пыл короля был израсходован, и его некогда великолепное тело стало тучным. Екатерина во многих отношениях была полной противоположностью своей предшественницы, и, быть может, ее достоинство и спокойное самообладание сначала пробудили его интерес. Она еще не была пригодна в жены, так как Генрих сделал свои первые авансы, когда лорд Лэтимер был еще жив, а его первый подарок ей, о котором известно, был направлен 16 февраля, за две недели до смерти ее мужа^[201]. Это не была и очередная придворная интрижка, потому что, даже если бы Генрих все еще склонен был к таким выходкам, ни одна женщина не осмелилась бы реагировать так, как в прошлом это делали Анна или Джейн.

Эта потенциально сложная ситуаций частично разрешилась 2 марта смертью Джона Новилла. При других обстоятельствах через положенное время Екатерина наверняка вышла бы замуж за Томаса Сеймура. Он, казалось, зажег в ней огонь, который притушили два неудачных брака, но не загасили окончательно. Но как бы то ни было, король неизбежно претендовал на первенство. Когда Генрих раскрыл свои намерения, неизвестно, но, вероятно, до середины июня, потому что с этого времени заметили, что леди Лэтимер и ее сестра Анна Герберт весьма многозначительно приближены ко двору. При любых обстоятельствах это ставило Екатерину перед жестокой дилеммой. В определенном смысле ей меньше всего нужен был третий неудачный брак, а король в это время превратился в уродливую карикатуру на того страстного любовника, каким он был десять лет назад. Сеймур был гораздо более привлекательной перспективой, но невозможно было выйти замуж за него, пренебрегая желанием короля. Она могла бы отказать им обоим, но брак с королем явно имел свою собственную притягательность. В тридцать один год Екатерина хорошо владела собой, а поскольку она дважды овдовела, никто не ожидал от нее девственности, так что ей нечего было бояться тех опасностей, которым подверглись две ее предшественницы. В то же время она, кажется, убедила себя, что Генрих воплощает ее истинное призвание. Четыре года спустя, когда смерть короля освободила ее для четвертого брака, она писала Сеймуру:

Что она сказала в то время, мы не знаем, но Сеймур стушевался, и 12 июля Генрих заключил брак с леди Лэтимер в покоях королевы в Хэмптон-Корт, к великой радости семьи Парр и евангелической партии.

Религиозные консерваторы были не единственными людьми, которые не одобрили этот брак. Анна Клевская, принявшая свое собственное устранение три года назад с такой кажущейся покорностью, пришла в бешенство. Она, кажется, ожидала, что падение Ховардов станет сигналом для ее собственного возвращения — этим заблуждением можно объяснить ее прежнюю покорность. Она, видимо, так никогда и не поняла истинных причин своего устранения, и никто не брал на себя неприятную задачу ей это объяснить. Излив свое негодование Шапуису, Анна жаловалась, что Екатерина менее красива, чем она — вывод, с которым большинство современников, вероятно, было согласно^[203]. Тот факт, что ни один из свидетелей ничего не сказал об особенностях красоты королевы, может означать, что она казалась в высшей степени посредственной, а возможно, считалось, что ее внешность не имеет никакого значения. Сохранился только один ее подлинный портрет, который принадлежит кисти Вильгельма Скротса, и на нем изображено нежное, почти детское лицо, нисколько не менее привлекательное, с нашей современной точки зрения, чем лица ее предшественниц. С другой стороны, ее характер заслуживал общего одобрения. Ее описывали как жизнерадостную, дружелюбную и грациозную женщину, и обе ее приемных дочери присутствовали на церемонии, когда она выходила замуж за их отца, что считается признаком домашнего мира. Только Анна, совершенно оттесненная на задний план новым браком Генриха и дипломатическими катастрофами, пережитыми ее братом, не находила ни одного доброго слова^[204].