Иной раз обвинения были и потяжелее. Злоумышлял Разумовский на жизнь и здоровье великого князя Петра Федоровича. Фальшею графа Алексея Григорьевича наследник придавлен был потолком обвалившимся, чудом спасся. После по приказу Разумовского должны были его высочество сонного на постеле задушить, а солдат, к тому назначенный, о таком злодействе донес, и на постелю положили другого, а кого — неизвестно, и когда того убитого погребали, то его высочество изволил говорить: это-де Алексея Григорьевича удавленник…

Хитер граф Разумовский и колдовство ведает, — иначе как бы все ему с рук сходило? А он в полной милости, и любовь Елизаветы Петровны к наследнику совсем остудил, только его она и слушает. И оттого слушает, говорили, что в платье, которое государыня всего более изволит носить, зашито волшебное, подобное как рыбка, и через него граф Алексей Григорьевич государыню прельстил.

Так толковали в народе, и за такие байки ссылали в Сибирь, заточали в монастыри. Дворцовые происшествия отражались порой в этих слухах, — например, в гостилицкой мызе Разумовского, спешно приготовленной к приезду императрицы, действительно рухнул потолок, — но иные легенды никаких оснований не имели. А тем, кто рассказывал про волшебное в виде рыбки, зашитое в платье Елизаветы Петровны, было совсем невдомек, что она, с тех пор как стала императрицею, дважды не надевала ни одного платья и беспрерывно шила себе новые. Так что волшебства и на полдня бы не хватило, а Разумовский владел ее сердцем годами.

Получив приказ, Сумароков явился во дворец для представления новому начальнику.

Часовые легко его пропустили. Разумовский в халате сидел за столом, уставленным тарелками с обильным завтраком.

— Кто таков? — спросил он грудным, низким голосом.

Сумароков отрапортовал.

— Грамоте умеешь?

— Окончил Шляхетный кадетский корпус, о чем аттестат имеется.

— То хорошо… — подумав, сказал Разумовский. — Горилку пьешь?

— Пью, господин лейб-компании поручик.

— То нехорошо. Привыкать не треба. А кто привык, тому ничего. Выпей.

Разумовский налил две рюмки и чокнулся с Сумароковым.

— Про то, что государыня императрица изволила лейб-компанию учредить, знаешь?

— Знаю, господин лейб-компании поручик.

— То хорошо. Вот и занятие тебе, — Разумовский посмотрел на верхний лист лежавшей перед ним стопки бумаг, — господин адъютант Сумароков. Живи во дворце, а потом и квартиру сыщем. Пойди пока. Или нет. Здоровье государыни выпьем.

Он встал и снова наполнил рюмки.

— Теперь иди. Эти бумаги возьми, в жалобах разберись, мне доложишь. А я отдохну.

Сумароков, повернувшись налево кругом, вышел в соседнюю комнату. Подвинув к окну тонконогий перламутровый столик, он принялся читать листы голубой и белой бумаги, исписанные лихим канцелярским почерком, со множеством росчерков и завитушек.

В покой Разумовского заглянул придворный лакей, тихонько прикрыл дверь и сел перед нею на штофном стуле.

Дел по лейб-компании было много, и скоро они стали приводить Сумарокова в уныние. Жалобы на пьянство гренадер, на чинимые ими разбои летели со всех сторон.

Новопожалованные поручики пустились в загул. Они громогласно кричали на улицах, что служба их свету известна, и знать ничего не хотели. Елизавета называла лейб-компанцев своими «детьми» и прощала любые вины, закрывая глаза на преступления. Помнила она, что сделали для нее преображенские гренадеры в ноябрьскую ночь, боялась, видно, солдатской вольницы и власть над ней потеряла.

Единственной обязанностью лейб-компанцев была охрана императорской персоны. Гренадеры несли дворцовый караул. В наряд выходило пятьдесят человек, командовали унтер-офицеры. Караул выставлял внутренние посты у дверей в личные апартаменты Елизаветы, у лейб-компанского знамени. Ночью рядом с комнатой, где спала царица, — боясь покушений на свою жизнь, она каждый раз меняла место ночлега, избегая ложиться в опочивальне, — помещался пикет, и число постов увеличивалось.

Самые рослые и красивые гренадеры — таких нашли шестьдесят человек — составляли кавалергардский корпус. Кавалергарды получили нарядную форму: красные накладные кафтаны без рукавов, с вышитым золотом государственным орлом на груди и спине — супервесты. В дни приемов они дежурили у дверей в личные комнаты, куда пропускали только по особому разрешению. «Пройти за кавалергардов» означало быть в милости.

Понимая, что с ходу взятое можно в одну ночь потерять, Елизавета распорядилась держать лейб-компанцев поближе к себе и во всегдашней готовности к действию. Гренадер поселили в большой зале Зимнего дворца и настрого запретили отлучаться без ведома унтер-офицера. Оказалось, однако, что такое соседство двору беспокойно. Лейб-компанцы пьяные слонялись по комнатам Зимнего, их ругань и песни доносились в покои государыни. Уговоры вести себя пристойно не помогали. Тогда лейб-компанцев вывели из дворца и разместили в ближайших домах, чтобы можно было собрать их за четверть часа.

Караульную службу гренадеры несли отвратительно — уходили с постов, стоя на часах, напивались до невязания лык, грубили унтер-офицерам, между собой ссорились и смертным боем дрались. Жены их состояли в бесконечной сваре.

Страшновата она была, эта лейб-компания…

Когда князя Черкасского назначили канцлером, гренадеры при начальстве говорили:

— Вельможа-то он, пока нам это угодно…

Об этом доносили Черкасскому, жаловались Разумовскому и Елизавете, но никто за продерзости наказан не был.

Кавалергард Прохор Кокорюкин, без меры пьяный, по пути из кабака с азартом вошел во двор богача-промышленника Акинфия Демидова, покалечил приехавших к нему кунгурских купцов, изрубил тесаком стол, потом забрался к прачкам, порвал на них платья и разломал лохани. Услышав о таком буйстве, сосед Демидова фельдмаршал князь Долгорукий послал своих людей утихомирить кавалергарда. Удалось вывести его со двора, но не дальше коляски, стоявшей у крыльца. Кокорюкин залез в нее и требовал, чтобы его отвезли на квартиру. Потом воткнул в землю тесак и плакался прохожим, что пришел в гости к князю, а его не принимают. Фельдмаршал из окна увещевал господина поручика идти домой и должен был услышать немало ругательств. Никакого взыскания Кокорюкин не получил.

Вице-капрал Травин приехал ночью к вдове майора Кунаковского, выломал окна в доме, бранил скаредною бранью майоршу и ее дочерей, хвалился их шпагою колоть, крича: «Я тебя вытащу со двора вон и на улице бить стану, и ты мне, лейб-компании вице-капралу, ничего не сделаешь!»

Гренадер Леонтий Дубов, находясь в карауле при дежурной комнате, напился пребезмерно пьян и шатался близ дворца по Луговой Миллионной улице, спустив штаны.

Гренадер Осип Уваров, неся службу в пикете, оказался беспамятно пьян и под утро в покоях ее величества необычайно стал кричать. Сержант хотел его увести, но Уваров наставил на него ружье и кричал, покуда хватило голоса. Все во дворце проснулись, однако из своих комнат никто не вышел, пока не затих Уваров.

…Каждый день Сумароков докладывал Разумовскому о происшествиях в лейб-компании, сделавшихся для нее служебным бытом. Самых отчаянных сажали на цепь, но гренадеры скопом приходили освобождать товарищей. Другим Разумовский делал реприманд — словесное внушение.

Императрица же все прощала.

Петербург — город небольшой, и стихотворцы в нем хорошо знали друг друга, хоть и встречались с надменной улыбкой. Тредиаковский завидовал таланту Ломоносова и не мог простить этому адъюнкту физических классов критики нового способа сложения российских стихов, открытием которого справедливо гордился. Ломоносов был уверен, что Тредиаковский похоронил в архиве оду на взятие Хотина, сопровожденную письмом о правилах стихотворства, и в противность ему, Ломоносову, не желает признавать ямба.