— Не балабонь, — строго сказал отец, — не бывать этому, выкинь дурь из головы и собирайся со спокойной душой.

— Нет, батя, — утерев рукавом слезы, сказала Нюрка самостоятельным голосом, — я уже взрослая, я имею свой паспорт, я по закону теперь неподвластна родительской воле. Я останусь тут.

И она осталась продолжать свою жизнь в городе. Отец же уехал в родную деревню заглаживать вину перед обиженной им землей.

Фактически Нюрка оказалась теперь одна, сама себе хозяйка и руководительница, ибо ждать помощи от отца ей уже не приходилось. Она решила поступить на работу, потому что ей нужно было на что-то жить, чем-то питаться, насыщая голодный желудок, а денег у нее не имелось, за исключением небольшой суммы, оставленной отцом из последних сбережений. Нюрка дотянула до конца восьмого класса и покинула школу, прежних подруг и учителей, забыв к ним обиды, сохранив в сердце только благодарность и уважение.

По молодости и веселости характера Нюрка не могла и не хотела жить в тихом уединении. Она зазывала к себе друзей и знакомых на веселые вечеринки с танцами под звуки пластинок, проигрываемых на радиоле. Подруги и знакомые засиживались до позднего часа, производя в квартире шум, ненужный беспорядок и забывая про экономию электричества.

Сосед Борис Гаврилович отныне, после отъезда отца, считал себя ответственным за Нюркину судьбу, он хотел поначалу призвать ее к тишине, но не стал, ибо понял, что молодому надобно жить и веселиться в веселой компании. Он любил и даже уважал Нюрку и вопреки мнению ее отца не считал пустышкой. Он замечал в ней иные, привлекательные черты, находил, что она была девушкой душевной, ищущей в жизни чистоты, справедливости и своей полезности.

Нюрка поступила работать в приемный пункт № 5 городской прачечной.

Работа была плохая, нездоровая — в приемном отделении стоял спертый, нечистый воздух, от белья пахло грязью, людским потом и всякими другими запахами, свойственными человеку. Нюрка брезгливо сортировала белье — простыни к простыням, кальсоны к кальсонам, — вызывая своей медлительностью недовольство заведующей. Но однажды Нюрка поймала себя на том, что сидит на груде белья, держит немытыми руками булку с маслом, весело жует и точит лясы со своими сослуживцами. Она поняла, что привыкает к этой обстановке, к тому привыкает, к чему у нее нет никакого желания привыкать, испугалась, уволилась из приемного пункта и поступила кондуктором трамвая.

Поначалу в городском трамвае было не скучно и даже интересно — разные люди, разные характеры, разные разговоры. Благодаря этим разговорам Нюрка была в курсе мировой политики, новостей зарубежного радио, наличия товаров в магазинах и вообще всяких городских происшествий.

Но со временем ей стали надоедать и эти разговоры, которые только засоряли мозги, и пассажиры, торопящиеся по своим делам. Дни были похожи один на другой. Трамвай, звеня, катился по рельсам все по одному и тому же маршруту, по одним и тем же улицам, развозя одних и тех же людей. Однообразие трамвайной жизни утомляло Нюрку. Эта работа разонравилась ей, ибо ничего не давала, а только отнимала душевные и физические силы.

Нюрка перезимовала в качестве трамвайного кондуктора холодную зиму, а весной поступила на железную дорогу проводником пассажирского вагона, радуясь тому, что будет ездить по разным городам, наслаждаться видами новых, незнакомых земель и расширять тем самым свой географический кругозор.

Борис Гаврилович одобрил ее решение и даже пошел провожать в первый рейс в далекую Сибирь. Нюрка уехала, а Борис Гаврилович, оставшись один, понял вдруг, что прилепился сердцем к этой девчонке, что без нее и ее шума ему и одиноко, и скучно, и нудно со своей старостью и своими возрастными болезнями. В пустой квартире его снова стали одолевать знакомые печальные сны, особенно после того, как он ушел на пенсию.

Давно, еще перед этой войной, ему многие годы снилась другая война, гражданская. Тогда ему снилось, что он скачет на боевом красноармейском коне, размахивая шашкой, которая сверкает на солнце. Ему часто снилась эта прекрасная революционная картина: взмыленный конь, красное знамя, развеваемое ветром, и он, семнадцатилетний парнишка, рубящий на полном скаку ненавистных врагов. Почему-то этот сон снился Борису Гавриловичу долгие годы, хотя всю гражданскую он протопал в дырявых сапогах, на коне не сидел и не размахивал тяжелой шашкой.

В эту войну он снов не видел. Ему было некогда видеть сны в эту войну. Ему даже спать было некогда в эту большую войну, где он, забыв свою специальность бухгалтера, стал артиллеристом, получил два тяжелых ранения, но выжил, чтобы прожить еще долгую жизнь.

Во время войны ему некогда было видеть сны. А после войны ему снился один только сон, в котором Борис Гаврилович встречался с единственным своим сыном Алешей. Алеша топал босыми белыми ножками по песчаному берегу реки. Он бежал быстро, быстрее облаков в синем небе, быстрее воды в голубой реке, подняв над головой руку. А на указательном его пальце была крепко намотана нитка, так крепко, что палец даже посинел, а на нитке болтался красный игрушечный шар, из тех, какие до войны можно было купить в любом детском магазине. После войны тоже можно было купить такие шары в любом игрушечном магазине. Только после войны ему уже не для кого было их покупать, хотя они и продавались всюду, даже на уличных лотках. Тот, кому он покупал до войны эти шары, кто долгие годы снился ему после войны, тот лежал в братской могиле под Прагой — он был солдатом, сын бухгалтера Бориса Гавриловича.

Последнее время ему стало сниться далекое детство. Неясное лицо матери, корова, павшая в голодный год, котелок с дымящейся картошкой на столе, крестный ход, заснеженная деревня, по которой бредут краснощекие бабы и орут веселые частушки. Из всех снов это был самый веселый сон. Даже когда снилась ему корова, павшая в голодный год, ему все равно не было грустно от такого грустного сна, а почему-то становилось радостно, словно и сейчас он верил, как верил тогда, что не подохла корова, а только притворилась: вот полежит, покуражится и встанет и пойдет щипать траву к синему лесу, на желтый луг, где пасется деревенское стадо.

Борис Гаврилович боялся снов, даже самых хороших, потому что сны уводили его от реальной жизни в созерцание прошлого. Он жалел, что ушел на пенсию, зачем ушел, не понимал даже сам. Рассердился за что-то на главбуха и написал заявление, а когда одумался, было уже поздно, и неловко, и стыдно.

Нюрка уезжала часто и надолго. Она ехала по большой и необыкновенной стране, по земле бесконечной и разной, как небо. Нюркины соотечественники и современники старались жить красиво и разумно и на полях, и в лесах, и у широких рек. Из окна вагона их жизнь казалась Нюрке загадочной и незнакомой, она ехала и завидовала каждому человеку в отдельности, а также всем людям вместе и не знала, что те, кого видела за дорожным окном, завидуют ей и ее вагонной жизни, уносящей ее в далекие дали, ведь земные жители так уж беспокойно устроены — что далеко от них, то и прекрасно.

На конечной станции в большом городе, несравнимом по величине и значимости с тем, в котором жила Нюрка, поезд делал длительную остановку для отдыха, туалета, набора чистоты и приобретения новых пассажиров. Пока вагоны чистились, а будущие пассажиры еще укладывали необходимые вещи в своих квартирах, Нюрка ходила по магазинам или изучала городские улицы, удивляясь их разнообразию и разносторонней красоте.

Домой, к Борису Гавриловичу, она возвращалась невыспавшаяся, чуть ошалелая, растерянная то ли от усталости, то ли от запаха иных городов и таинственности далеких перелесков. Она справлялась о здоровье Бориса Гавриловича, но, не рассказав ничего о себе, тут же убегала по своим неотложным делам — на танцы, в кино или на свидание с молодым человеком по имени Степан, по профессии — часовщик, с которым познакомилась в одном из рейсов.

Молодой человек по имени Степан сначала совсем не понравился Нюрке, хотя проявил к ней свою застенчивую благосклонность. Он ехал в ее вагоне целые сутки и целые сутки смотрел на нее такими глазами, словно она испугала его из-за угла. Вообще-то внешностью он был недурен. Правда, в лице его проявлялось много наивности, простоватости, но он обладал черными глазами при белом волосе на голове, а такое сочетание всегда очень нравилось Нюрке. Нюрка поняла его благосклонность, но кокетничать не стала, даже наоборот, проявила значительную сухость при получении денег за выпитый чай. Поэтому она очень удивилась, когда, отправляясь в следующий рейс, опять увидела его на вокзале возле своего вагона. Он никуда не уезжал, а явился, чтобы проводить ее в новую трехдневную дорогу.