А проснувшись, увидела Степана, который сидел за столом, глядел на нее и плакал. Плакал он не явно, без слез на лице. Чужой человек, плохо знающий Степана, не догадался бы, что он плачет, но Нюрка была ему совсем не чужим человеком и знала, что Степан плачет скрытыми слезами.

— Не надо, — сказала она, — я знаю, я, наверно, виновата перед тобой, но нету во мне вины. Наверное, я очень аморальная. Ударь меня, Степа. Ну, пожалуйста, ну, очень прошу, ударь, тебе легче будет. Ну!

Но он не ударил. Он смотрел на нее страдающими глазами и молча молил о жалости, о снисхождении, о самой малой ласке, о кусочке любви, словно бы любовь, как бисквитный торт за рубль пятьдесят копеек, можно сжевать по частям, оделив и знакомых и соседей.

— Не смотри так, — сказала Нюрка, — я боюсь.

— Ты пропадешь без меня, — сказал он. — Никто не будет тебя любить, как я. Прошу, подумай, не совершай непоправимой ошибки.

— Нет, Степа, — проговорила она, — я ошиблась, когда вышла за тебя замуж. Я была тебе верной женой, я старалась, Степа, но больше не могу... Прости меня.

— Так нельзя, — с отчаянием сказал он. — Я ведь умру без тебя! Нет, я не уйду отсюда. Буду жить возле тебя, и ты не совершишь своей ошибки. Потом ты будешь мне благодарна, я знаю, а сейчас злись, но я никуда не уйду.

— Конечно, — сказала она, — ты можешь не уходить. Но вместе мы уже не должны жить после того, как выяснили отношения. Я очень боялась выяснять отношения, а теперь между нами все ясно. Хочешь, оставайся, но все равно я уйду, потому что выйду замуж за этого человека.

— Уходи, — вдруг закричал он. — Сейчас же!

Она поколебалась, сказала:

— Прощай! — сняла плащ и толкнула дверь.

— Подожди, дура сумасшедшая, — крикнул он, но она не остановилась, а, наоборот, побежала во двор и спряталась там за железной мусорной бочкой, услышав, что Степан ее догоняет.

Он не нашел ее и вернулся в комнату переживать свои страдания. А она вышла из укрытия и побрела куда глаза глядят, потому что ей все равно было, куда идти, — отныне она никто, неверная жена, потерявшая и дом и мужа.

Нюрка вспомнила о своей бывшей сослуживице по железной дороге, тете Шуре Самохиной, которая неоднократно приглашала Нюрку к себе в гости.

Тетя Шура, несмотря на позднее время, еще функционировала по домашним делам — засаливала собранные накануне грибы. Она удивилась Нюркиному непредвиденному посещению и радушно пригласила ее попить чаю с вишневым бескосточковым вареньем.

— Спасибо, тетя Шура, — сказала Нюрка, — я как раз очень люблю вишневое варенье, но я пришла с определенной целью. Если можете, разрешите мне пожить у вас некоторое время. Я ушла из собственного дома. Я не могу больше жить со Степкой, я люблю горячей любовью совсем другого взрослого человека. Я разведусь со Степаном, но пока мне нужно где-то жить.

Тетя Шура нахмурилась и сказала, что не может одобрить Нюркин поступок. Конечно, ей нету никакого дела до личной Нюркиной жизни, ибо каждый устраивается как хочет, но, однако, она должна высказать свои соображения, поскольку Нюрка обратилась к ней за пристанищем, Нюрка поступила неправильно, потому что даже зверя-птицы нету таких, чтобы переползали из норы в нору, перелетывали из гнезда в гнездо. Если человек прилепился к другому человеку, то должен приспосабливать свою жизнь и свои настроения к жизни и настроению этого человека, притираться к его недостаткам и достоинствам. Любовь испаряется, как весенняя лужа от солнышка: была и нету, сухость наступила на бывшей мокрой земле. Любовь потому гаснет, что она — огонь, а такого огня, чтобы горел на ветру, в дождь или снег, нету. Любовь гаснет, но если человек приспособился к другому, то строит свою семейную жизнь и свое домашнее хозяйство на привыкании и терпении,

— Я пробовала, — сказала Нюрка, — но не смогла приспособиться и привыкнуть к Степке. Потому что не любила его и не люблю. Он был для меня неправдой, а теперь и я стала для него неправдой. Разве можно, тетя Шура, из двух неправд сколотить хотя бы полуправду?

Тетя Шура сказала, что она женщина принципиальная и не сможет перестроить на старости лет свою психику: в свое время от нее ушел муж к молодой финтифлюшке и она, между прочим, с тех самых пор ненавидит подобных особ, безответственно разбивающих свои и чужие семьи. Конечно, если хочет, Нюрка может переночевать, потому что уже позднее время, но пустить ее жить она не сумеет, ибо не одобряет ее поступка.

Нюрка покраснела, поблагодарила тетю Шуру за откровенность разговора и ушла на улицу, не стала пить чай с вишневым вареньем и ночевать.

Она постояла на темной улице, подумала и направилась прямой дорогой к дому Михаила Антоновича.

А Степан ждал ее, прислушиваясь к шагам уличных прохожих и соседей, поднимающихся за дверью по лестнице. Он старался различить знакомую Нюркину походку, но не улавливал родных ему звуков и печалился все больше, испытывая угрызения совести, ибо выходило так, что это он выгнал жену на улицу в неизвестном направлении.

Наконец он понял, что она не придет, что их совместная жизнь кончена. Он вздохнул, написал записку:

«Прости, пожалуйста, живи в своем доме, а я ухожу к родителям», — положил записку на видном месте и ушел со страданием в душе.

Он прошел пустой двор, постоял в воротах, вглядываясь в темноту, не идет ли Нюрка, но ее не было, и решительно перебежал улицу, сел в трамвай, направляясь к своим родителям.

Трамвай катился медленно. Впрочем, Степану и некуда было торопиться. Трамвай устал за долгий день, шатался от усталости, скрипел суставами и жаловался на бестолковую свою жизнь. Степан смотрел в окно, отворачивая от людей несчастное лицо. За окном, как черная вода, плескалась ночь, и по этой черной воде плыли черные деревья. На улице было холодно, ветрено, печально. Но тут, в трамвае, оживленно и для всех пассажиров, кроме Степана с его бедой, даже весело. Им потому, наверно, было весело, что кончился день, что они спешили домой, где в теплых квартирах их ласково ждали мужья или жены. Они везли с собой радость, и только несчастный Степан ехал с голым сердцем.

За окном плескалась ночь. И в этой ночи где-то ходила Нюрка, покинувшая Степана. Ему не надо о ней думать, но не думать о ней — умереть. Люди едут, неся с собой радость, и только Степан везет в пустое пространство горькое одиночество. Вот сидит солдат с зелеными погонами на шинели, он задумался и улыбается своим мыслям. А вот рабочий с завода в замасленной телогрейке, в сапогах, он дудит что-то под нос, довольный жизнью и своими делами. А на площадке стоят парни. Сколько их? Четверо. Один курит, пряча папиросу в рукаве. Двое стоят, прислонясь спинами к стеклам. А четвертый меняет у кассы рубль и никак не может разменять... С кондуктором было проще, а теперь без кондуктора измучаешься, если у тебя нет мелочи.

— Не бросайте мелочь, — отчаянным голосом взывает он к тем, кто входит на остановках.

Вот вошла девушка в легком платьице без рукавов, сунула парню монетку и тоже встала на площадке, прижавшись лбом к стеклу. Ей зябко, она обняла себя руками и смотрит туда, где плывут черные деревья.

А вот девочка спит на коленях у матери. Мать сама еще девочка. У нее пухлые щеки, смешливые глаза и смуглая шея. А вон знакомый инженер из заводоуправления — он держит перед собой книгу, но не читает ее, а смотрит на людей, потому что смотреть на людей — это тоже читать книгу. Две женщины, очень нарядные женщины, шикарные женщины, рассказывают что-то друг другу и смеются, и у обеих сверкают белые зубы.

А вон сидят юноша и девушка. Они молча смотрят друг на друга, глаза их светятся, как множество солнц. Они смотрят друг на друга, а лица их застыли от счастья. Они молчат, но глаза их кричат, и Степан слышит этот крик, его нельзя не слышать, потому что глаза этой девушки так знакомы Степану, так похожи на Нюркины глаза.

А за окном рекой течет ночь и по ней печально плывут черные деревья, будто обломки хижин и кораблей. И трамвай плывет, шатаясь от усталости и от ветра. Он рассекает черную воду, как Ноев ковчег. Он подбирает всех, кто еще в пути, кто не дошел еще до своей гавани.