— Да, — проносится по комнате глухой, суровый полушепот. — Нет… Ни в коем случае… Да… Только с моего разрешения… Ты не права… — и т. п.

К Самсонову все приглядываются, изучают его, и ему трудно. Но держит он себя с достоинством.

Первый раз видел его взволнованным, когда он обнаружил ошибку в расчете Дарьи Тимофеевны. Но то была ложная тревога. Дарья Тимофеевна не ошибается, только он этого не знал. Я сделал бестактность, отослав его с расчетом обратно к ней. Он с победным видом сел за свой стол и оттуда поманил Дарью Тимофеевну пальцем:

— Будьте добры, на секундочку.

Она, удивленная, подошла.

— Поправьте вот тут и тут! — приказал, именно приказал Иван Эдуардович и протянул ей бумаги.

Дарья Тимофеевна глядела на него с изумлением, как на черта. А Владик от радости и предвкушения даже достал сигареты и хотел закурить. Я погрозил ему кулаком. В комнате, по уговору, не курили.

Дарья Тимофеевна мельком просмотрела лист, пошевелила губами и изрекла:

— Да что это вы, милый человек, не разобравшись, пальцем грозите! Там, двумя строчками дальше, сносочка есть. В ней уточнение.

Самсонов побагровел, а уши его, кажется, мгновенно распухли.

— Спасибо, — сказал он. — Как же так!

— Некоторые большие руководители, — громко заметил Владик, — дадут фору любому арифмометру, даже японскому.

— Владик, — крикнул я. — А ну-ка разомни косточки, подойди сюда.

И сказал ему:

— Если будешь хамить, убирайся к чертовой матери.

— Куда?

— В отпуск. Тебе положен отпуск?

— Положен.

— Вот и иди в отпуск. Подлечи нервишки. А то кидаешься на людей, как собака на кость.

— Вас понял. Разрешите продолжать напряженный поиск новых решений!

— Продолжай!

Он вернулся продолжать поиск и зашептался с Катей, размахивая руками и дерзко смеясь. Катя не улыбалась ему в ответ, а только холодно покосилась в мою сторону.

В эти дни мы опаздывали с обзорной сводкой по Нечерноземью, и я тоже нервничал. В такое время из-за пустяка мог вспыхнуть скандал.

6

А почему сам в отпуск не еду? В чем дело? Есть заместитель, есть слаженный коллектив. Почему я третий год не беру отпуск? Да потому, что боюсь покинуть свою берлогу в кирпичном доме, боюсь перемен — верный признак старости. И я написал заявление на отпуск. Павел Исаевич подписал с необыкновенной легкостью. Это было даже обидно.

— На юг не езди, — напутствовал он. — Там светопреставление. Поезжай, Степан Аристархович, на Байкал. Вот мое слово. Ах, рыбку половишь, зверя достанешь… Ружье есть?

— Нет.

— Тогда в Карелию. Озера, благодать… А? Ха-ха-ха? С путевкой помочь?

— Не надо.

Я не знал, куда поеду. Более того, пока Заборышев давал свои советы, я уже пожалел, что затеял эту суету. Но не вырывать же бумажку обратно!

Расстроился очень с этим отпуском. И сгоряча пригласил на прощальный вроде бы ужин коллег — не всех, разумеется, а двух человек, с которыми работал долгие годы: Дарью Тимофеевну и Мишеля Демидова. С женами и мужьями-это четыре человека, Захар с женой — шесть. Потом взял и пригласил Катю. С ума сошел.

— Катя, — сказал я ей, — вы не удостоите меня чести?

— Удостою, — ответила она.

— Дело в том, что у меня собираются гости. И вот, если, конечно, вы не заняты…

— А когда?

— В субботу, если вас устроит.

— Меня устроит.

— Спасибо!

"Надо подлечиться у невропатолога, — размышлял я. — А то недолго стать всеобщим посмешищем".

Но радость пела во мне. В четверг и пятницу по вечерам закупал провиант — консервы, сладости, фрукты, вино. Три бутылки шампанского. Тонкую высокую бутылку коньяка — "Сюрприз", за двадцать рублей. Купил много соков. Холодильник не вмещал колбасы, сыры и паштеты. Одна индейка заняла полхолодильника. В ней было десять кило весу. Захар сам пообещал приготовить ее с черносливом, но я надеялся на Валентину, его жену.

В пятницу составил для Самсонова меморандум на десяти страницах, расписал все дни на месяц вперед. Откуда-то он узнал, что я собираю гостей в субботу, а его не зову, и косвенно высказал свое мнение.

— Конечно, я еще человек новый, — пробасил он. — Но все-таки можно сказать, что мы сработались, Степан Аристархович. Поэтому разрешите заверить вас, что не подведу. А также разрешите пожелать вам приятных развлечений в процессе отдыха. Извините, что несколько преждевременно, — тут он сделал многозначительную паузу и слегка пошевелил ушами, — оказывается, в минуты волнения он ими шевелит, а может, делает это из озорства: мало ли какой бесенок живет во взрослом человеке! — Но у меня, в отличие от некоторых, не будет другой возможности.

— Спасибо! — поблагодарил я, опасаясь, что он начнет по русскому обычаю целоваться крест-накрест на виду у Владика.

Это верно, я не пригласил его. Обдуманно. Не ищу его дружбы и не хочу, чтобы он заблуждался на этот счет. Поработаем года два, там видно будет…

Захар с Валентиной, как и обещали, явились в одиннадцать. К трем мы должны были состряпать обед. Захар отозвал меня в уголок и секретно спросил, будет ли на юбилее моя невеста. Я ответил, что никакой это не юбилей, и убедительно попросил оставить при себе домыслы насчет невесты.

— Не давай ему пить! — весело крикнула Валя, — Медведю окаянному.

Она располнела, но оставалась женщиной цветущей, обаятельной.

Валентина — образец женщины-оптимистки. Всегда одинаково весела и готова к еще большему веселью. На ее круглом лице так и написано: скажи что-нибудь, дядя, и вместе похохочем. Такое молчаливое обращение к окружающим. Все ей нипочем. Отлично понимаю, что Захар — не подарочек: пожилой шалунишка, эгоист, скандалист. А она рада. Чему рада?

Захар говорит, что она напевает целыми днями, как птичка, и по вечерам шьет будущему внуку распашонки и ползунки. Ей памятник при жизни положен за веселье, за доброту, за прекрасное тихое сердце — разве этого мало для памятника?

Валентина мне по-женски сочувствует, и это нисколько не задевает самолюбия.

— Степушка, бедненький! — говорит она. — Как же это ты все один? Давай я тебе заодно с балбесом моим стирать буду. Давай, дружок!

Вскоре квартиру пропитал сочный, мягкий, душный аромат жарящейся индейки. Мы с Захаром накрывали на стол в комнате. Яства и вина не умещались. Хлебницу поместили на телевизор, часть консервов — на книжные полки.

Я переоделся в темно-синий костюм, повязал галстук, зеленоватый, в алых цветах, и стал красивым и добрым.

— Такой парень! — всплеснула руками Валентина, придя с кухни. — Такой очаровательный паренек не пристроен!

Пришел Демидов с супругой и сыном, взрослым юношей, с усиками, прыщиками и волосами до плеч. Демидов сразу извинился:

— Вот мой Антоша! Не мог оставить его одного. Ты уж как хочешь, Степан Аристархович. Давай посадим его где-нито на кухне. Ему много не надо. Батон хлеба и литр водки.

Антоша недовольно повел бровями и дернул отца сзади за пиджак, отчего Демидов чуть не упал.

Дарья Тимофеевна привела своего мужа, персонального пенсионера дядю Прова. Как ни странно, дядя Пров и Антоша друг другу сразу приглянулись и через пять минут уже резались в шахматы на журнальном столике. В моей маленькой уютной квартире стало тесно. Захар включил телевизор, там шли мультфильмы. Женщины суетились около стола. Кати не было.

Под громкий аккомпанемент мультиков вели беседу дядя Пров и юный Антоша.

— Мы новых правил не знаем, — гудел дядя Пров. — Мы пешек не жалеем.

— Так это же не шашки, — учил Антоша. — Филидор всю игру на них строил.

— А нам что Филидор, что Карпов, — одинаково. Мы вот шах вам, коллега, объявим.

Старый Пров раскраснелся и был рад компании, и игре, и празднику. Дарья Тимофеевна редко водила его по гостям.

Кати не было.

— Ну что, перекусим, чем богаты. Прошу за стол, товарищи, — приглашаю гостей.

Через час уже пели песни. Это уж, как известно, такой обычай. Я сам выпил вина и пел с удовольствием. Мы спели "Каховку", потом "Дроздов" и еще что-то, где я слов не знал, лирическое. Портил всю музыку, разумеется, Захар. Во-первых, он старался петь громче всех, во-вторых, когда песня ему надоедала, он, никого не спрашивая, затягивал новую, а, в-третьих, у него слуха нет, и поэтому, когда он начинал новую песню, то никто толком не мог понять — какую.