Все равно было весело. Я сел с краешку, у дверей, чтобы, если позвонит Катя, сразу открыть.

"Почему она не захотела прийти? — думал, улыбаясь гостям. — Может быть, не смогла? Скорее всего — не захотела. Дала понять, что заблуждался насчет нее. А я ничего и не думал такого, ни на что особенное и не рассчитывал. Не ври, Степан, еще как рассчитывал! Ну да ладно".

Валентина поставила на стол чистые тарелки.

— Внимание! — гаркнул Захар. — Прошу нервных очистить зал.

Тут Дарья Тимофеевна внесла огромное блюдо с дымящейся индейкой.

— Эх! — обиделся дядя Пров. — Не предупредили. Зачем же я колбасу проклятую ел!

Юный Антоша рванул индейку за ногу, выломал огромный кус и бросил себе на тарелку, за что и получил от отца по шее.

— Жди, пока разделят, — поучительно добавил Демидов.

Налили под индейку по рюмочке коньяку.

Тут как раз и забулькал у дверей колокольчик.

— Это к Степану невеста, — сказал Захар.

Катя была в желтой юбке и оранжевом свитере, с яркой сумочкой, в ярких туфлях на платформе. И волосы она уложила необычно высоко, и, черт возьми, она была как девушка с обложки рекламного журнала.

— Очень хорошо, что опоздали, — сказал я недовольно. — Думал, вовсе не придете.

— Парикмахерская, — оправдывалась она. — Простите великодушно. Не могла же я в такой день быть распустехой. Хотите, я вас поцелую?

— Хочу, — сказал я.

Она чмокнула меня в щеку.

— Я люблю вас, Катя! — сказал я.

Как это вырвалось — даже рот ладонью прикрыл! Катины глаза сузились, я стоял перед ней — руки по швам. Она склонила голову и губы приоткрыла, как ребенок. Напугал леший красавицу, ох напугал!

— Проходите, — сказал я, — индейка поспела.

— Дать штрафную! — ревел Захар.

— Сколько угодно! — бормотала Катя, кланяясь всем. — Где моя большая кружка?

Разрумяненное лицо ее запрокинулось, когда она пила вино, чудные глаза блестели. Сел снова с краешку, а она — между Антошей и дядей Провом.

"Уеду завтра в деревню куда-нибудь, — соображал я как в лихорадке. — Буду рыбу ловить, книги читать. Все забудется. Не надо придавать значения. Глупо вышло, но не воротишь".

Кусочек индейки показался горьковатым, с рыбным привкусом. С каждой минутой я все более раздражался. Представлял, как завтра Катя юмористически расскажет все Владику Антонову, как новость облетит контору. Донжуан вонючий выискался! Бродяга без чести и совести. "Я вас люблю!"

Мне было совсем скверно.

"Ничего, — решил, — вернусь из отпуска, напишу заявление — и айда. Работы повсюду хватает. Давно следовало устроиться поближе к дому".

Такая горькая тяжесть давно меня не давила.

Кто я для Кати — пожилой клоун, неврастеник, и даже без царя в голове. Да к черту, не в Кате суть! Катя, может, и поймет, а как вот сам мог так смалодушничать? Просить милостыню — постыдное дело. Кроме всего прочего, она мой подчиненный — как смел сказать ей такие слова: "Я люблю вас!"?

Эти слова буравили мозг, терзали меня — именно так, терзали, иначе не скажешь. Руки подрагивали, я прятал глаза — взял и еще выпил.

Попросту говоря — хватил лишку. И вскоре все переменилось. Мы горячо заспорили с Антошей и дядей Провом о современном джазе, причем спорить было трудно: из-за шума приходилось кричать. Дядя Пров даже посинел. Помню, его точка зрения была такова. Музыка, будь то джаз или что другое, должна сохранять разумность, какую-то мысль, идею, которую, в принципе, можно понять и доказать. Я возражал в том смысле, что именно это стремление к разумности на уровне дилетантов и обедняет музыку, диктует ей утилитарность. Юный Антоша никакого тезиса не имел и спорил, по-видимому, ради азарта. Он истошно орал что-то вроде: туру-туяру-бум-бум! — и затем дергал дядю Прова за рукав, грозно повторяя: "Это плохо? Да?! Это плохо?! Эх! Ну-ка, вслушайтесь!"

Взялись танцевать. Антоша при первых звуках шейка орлино огляделся и схватил за руку Катю. Но я видел краешком глаза, что она не пошла с ним.

— Вы танцуете, Степан Аристархович? — спросила она у меня лукаво.

Я уверенно кивнул.

Танцевать было тесновато, хотя стол сдвинули в угол. Много места занимал Захар, тяжело описывавший какие-то дикие пируэты вокруг Дарьи Тимофеевны.

— Не робей! — шепнула Катя. — Обними меня покрепче, а то вырвусь.

Я чувствовал, что удал, резв и молод.

— Вы уж извините, Катя, за глупую шутку. Там, то есть в коридоре. Неловко получилось.

Катя отстранилась. Ее лицо вдруг обволокла злая и презрительная гримаса, как будто толкнул ее в спину или еще чем обидел.

— Эх, Степан Аристархович, — сказала она. — Какой вы, однако, застенчивый человек!

Каждое ее слово обжигало холодом. Не следовало ей так говорить. Что я ей сделал плохого?

— Да нет… то есть… — забормотал я. — Не поймите, Катя, превратно. Мы оба взрослые люди. Чудно было бы нам… Да и, с другой стороны, кривотолки и все прочее.

— А вас не Акакием Акакиевичем зовут?

— Нет, не Акакий Акакиевич.

— Жаль.

— Почему жаль?

— Было бы забавно.

Пластинка играла, и мы топтались на заколдованном пятачке. Сказанные фразы ничего не меняли, и ее раздражение и злость ничего не значили. Я был счастлив. Теплые душистые волосы касались моего лица, губы шептали, гибкое ее тело трепетало и обессиливало мои плечи. Стоило мыкаться сорок лет, чтобы дожить до этого танца.

И потом, вечером, засыпая, вспоминал только этот миг, дивное ощущение баюкающей музыки, Катины шепчущие губы, злое и родное лицо, — все остальное казалось неважным и пустяковым по сравнению с этим. Тут особый счет, и наконец-то я знал, что не зря протекли мои годы…

7

Солнышко светит, травка зеленеет. Живу в деревне под Рязанью, там, где когда-то родилась моя мать. Деревенька Рябая, полста изб, рядом речка без названия, до горизонта — леса, между ними широкие просветы полей.

Чудно вокруг. Погода стоит ровная, солнечная, в тени к полудню градусов двадцать пять. Я уже целую неделю здесь, постояльцем у тетки Амалии Ивановны, дал ей по приезде десять рублей, больше она не брала за постель, а потом, когда назвался и выяснилось, что мы в каком-то фантастическом родстве, тетка Амалия хотела отдать десятку обратно. Но я не принял, и она растерялась.

— Это для меня не деньги, — объяснил ей.

Она недоверчиво глядела, покачивала в смущении крупным костистым лицом.

Амалия Ивановна варит суп с мясом и ест его подряд несколько дней, пока не съест. К супу прибавляет сало, овощи, молоко, яйца, а для меня стала жарить рыбу и один раз запекла курицу. О том, что это для меня, я сообразил позже — не сразу.

Образовалась у меня и компания для рыбалки — нерабочий дед Антон. Любопытный дед сам пришел знакомиться на второй же день. Да он и не дед вовсе. Ему около шестидесяти. На войне Антон потерял ногу и по сию пору не привык к своей убогости. Он говорил:

— Смотри, какой-нито пьяница, алкаш — пьет, почитай, годы подряд, куражится, тунеядит, а здоров, как бугай. А я вот непьющий, работящий — и что, сокол мой, толку! Оторвал у меня фриц ногу, и теперь я ни работник, ни защитник. Нет людям от меня радости в труде. Одна старуха на меня не в обиде, с ней покамест справляюсь. Особливо после баньки.

В этом месте он хмельно подмигивал, и одно его веко долго дрожало.

Дед Антон повел меня на рыбалку. Долго мы шли полями и лесом, я спрашивал, а дед не отвечал — куда. Подскакивал на протезе, как цыпленок, на одном плече — удочка, в руке — жестяное ведро.

Утро было сизое, тихое. По травам полоскались ветерки. Воздух, каким не подышишь в Москве, вызывал головокружение, подкашивал ноги.

Наконец выбрались к речке, которая в этом месте расширялась, даже расползалась на два рукава и образовывала кое-где у берегов стоячие, поросшие зеленью темные глубины.