Первый ее жених был хипповатый юноша Боря Григорович, то ли композитор, то ли сын композитора. Алена этого до конца не узнала. Трепетное и тонкое чувство жениха требовало от Алены каких-то окончательных действий, а она медлила и не поддавалась; и поэтому музыкальный мальчик вскоре испарился, как светлый ангел, обозвав ее на прощанье "динамисткой" и "мещанской дурой".

Долгое время Алена водила дружбу с аспирантом Семушкиным, который даже был вхож в дом и знакомился с мамой. Вере Петровне приглянулся Семушкин основательностью в рассуждениях и светлым лицом, и она собиралась уже сшить ему модные брюки, но не успела снять мерку. Алена в Семушкине разочаровалась и его прогнала.

От Семушкина остался в доме портрет, который Алена набросала в несколько штрихов углем на широкой гладкой доске. На портрете — это умный и лукавый молодец, с четким носом и мефистофельскими бровями, но почему-то бритый наголо. Почему он обрит, знает одна Алена, но она только дерзко смеется, когда ее спрашивают об этом, видно, тайна какая-то была у них тут с аспирантом Семушкиным.

В тот день Алена более всего была озабочена студенческими делами. У нее сессия и три незачета. Два — пустяк, а один — по эстетике — она дважды завалила. Принимала зачет Мыльцына Екатерина Иосифовна, которая редко кому ставила зачет с первого захода, но это бы полбеды. Беда в том, что Мыльцына, по слухам, считала себя много умнее тех философов, о которых шла речь в учебниках, а потому была чрезвычайно обидчива и злопамятна.

Алена решила схитрить и позвонила прямо домой к милейшему Викентию Иссидоровичу Белецкому, который вел семинар на курсе, и тому уж действительно насочиняла с три короба. Сказала, что ей надо ехать во Львов к тяжело заболевшему брату, на ночь взят в общий вагон билет, он у нее с собой; но уехать к брату она не может, не сдав сессию. Белецкому всегда врали, и всегда он верил. Про Белецкого говорили, что у него жена — простая крестьянская девка, которая обманом и страхом женила его на себе и мучила подозрениями и зверством, запрещая по вечерам жечь электричество, и Белецкий вынужден был заниматься при лучине. Еще говорили, что жена Викентия Иссидоровича гонит самогон и принуждает его, желтушного, беспробудно пьянствовать по ночам.

И в этот раз Викентий Иссидорович посочувствовал в трубку, для важности переспросил, какой раздел ей сдавать, и разрешил зайти к нему домой от семи до восьми…

3

Викентий Иссидорович после того, как ему позвонила днем Алена Борисоглебская, сказал жене:

— Натусик, я отправляюсь по делам в министерство, пробивать эту самую экспедицию. А ко мне должна вечером подойти девушка. Если я задержусь, встреть ее, пожалуйста, поласковее. У нее брат заболел во Львове. Ты поняла меня?

— Вон седой скоро будешь, а туда же, де-евушка, — передразнила Наташа, с бесшабашным вызовом заглядывая мужу в глаза. Викентий Иссидорович беспомощно покачал головой и заторопился в переднюю.

В сорок лет Белецкий считал себя глубоким стариком. А Наташа по-прежнему казалась ему девчонкой с бантиками. Их сын Андрюша ходил во второй класс и носил домой одни пятерки. Викентий Иссидорович уважал сына, но воспитывал его в строгости и последовательно.

Он считал себя абсолютно удачливым и счастливым человеком и думал, что счастье, которое ему привалило, незаслуженно, и все видят со стороны, что оно незаслуженно, и считают его бездельником, который ловко устроился.

Летом Белецкий готовился в длительную командировку за границу.

В марте, однако, произошла заминка, где-то в неизвестном месте засомневались в надобности и срочности его поездки, и Белецкого три раза вызывали в министерство.

Наконец дело окончательно решилось, и сегодня Викентий Иссидорович должен был присутствовать на предварительном совещании, где утвердят кое-какие детали и приблизительную смету.

Белецкий очень волновался, но, как оказалось, напрасно. Совещание заняло около получаса и носило формальный информационный характер.

Все-таки от встречи у Белецкого остался горьковатый осадок чего-то недосказанного, туманного. Чтобы развеяться, он зашел в книжный магазин, в один, в другой.

В некоторых магазинах его по знакомству даже пускали во внутренние помещения. Как раз в одном из них, в плохо освещенной и сыроватой комнате, Викентий Иссидорович привычно погрузился в некое полумистическое забытье. Запах плесени и картона кружил голову, строчки страниц взывали к тайнам, старинные гравюры и иллюстрации действовали на Белецкого, как наркотические уколы. Он листал книгу за книгой, морщился, переступая с ноги на ногу, посапывая от удовольствия и нетерпения. Казалось, еще мгновение — и что-то произойдет, что-то неведомое откроется перед ним, в какие-то глубины он заглянет, откуда и выхода вовсе нет.

В седьмом часу Белецкий опомнился и заспешил, наскоро отобрал три книги, но денег ему хватило только на один фолиант с застежками, причем Белецкий не знал, что это такое, а купил древнюю штуковину, прельстившись единственно ее странным голубовато-багровым переплетом и медными пуговицами-застежками. Довольный, он уплатил в кассу тридцать четыре рубля, затем за руку подобострастно попрощался с продавцами, выскочил на воздух и — ловите миг удачи — тут же остановил такси.

4

— Зачем тебе машина, с ума спятил? — спросила сестра. В нейлоновом халатике в шикарной квартире, сплошь заваленной книгами, она была Кириллу просто давно знакомой стареющей женщиной, и больше никем.

— Ну зачем тебе машина, Киря? — повторила Наташа сварливо. — Делать тебе нечего. Тебе жениться надо, а не машину заводить. Велосипед у тебя ведь есть?

Кирилл молчал, поискал глазами пепельницу. Сестра удивленно взглянула, как он чиркает спичкой, развалясь на тахте. Он выглядел озабоченным, раздраженным, даже больным. Глупая затея с покупкой машины лишний раз подтверждала ее догадки. Бесится брат оттого, что некуда ему деть себя, нет у него ни жены, ни своего угла, а пора, давно пора как-то укрепиться.

Хотела сказать брату что-нибудь мудрое, какие-то чистые слова, чтобы он понял, как желает ему тепла и добра; такие слова знал ее муж, Викентий, но говорил их только ей, наедине.

Наташа присела рядом на краешек тахты. Дым от сухой сигареты резал ей ноздри и глаза. Викентий не курил, и она отвыкла от ядовитого тумана. Но запах напомнил ей дом и отца, закопченные стены кухни; повсюду — в раковине, на полках с книгами — короткие, с ноготь, желтые окурки. Ей стало стыдно оттого, что она сама редко и на минутку забегает к старикам.

— Не крути, Наташка. Сегодня выкупать надо машину.

— Деньги на сберкнижке.

Кирилл вспылил.

— Чего ж ты сидишь здесь. Давай, беги в кассу.

— Ну зачем тебе машина, Киря, — жалобно протянула сестра. — Ведь тебе учиться надо, а не на машине прохлаждаться.

Чтобы как-то протянуть время, она достала из шкапчика и поставила перед братом графинчик с ликером.

— Деньги давай взаймы, — сказал Кирилл.

Сказал это и вдруг подумал: зачем ему, правда, деньги? Зачем машина? Какое-то глухое беспокойство, как часто в последние дни, охватило его. Словно желанного гостя ждал, а гость все не шел, и теперь неизвестно, придет ли вообще. Печально и спокойно взглянул он в глаза сестры.

— Прости, — сказал он, — если не можешь, не надо.

Наташа наспех поправила волосы, накинула плащ и вышла вон.

Кирилл покурил, пошастал по жилплощади.

"Сколько книг, — тоскливо сожалея, думал он. — Может быть, такая библиотека дороже машины".

Мебель была у сестры обычная, без шику, и вся обстановка была как у людей. Телевизор не цветной, приемник "Ригонда", небольшой холодильник "Бирюса". Кухню сестра держала в чистоте и порядке, но обе комнаты сплошь завалены книгами. Кирилл открыл одну, на которой но синему сверкающему картону было написано вязью непонятное длинное слово. Попробовал читать. Слова с твердыми знаками не несли смысла. "Сильно грамотный Викентий, — поерничал Кирилл. — Чего он нашел в Наташке? Какую забаву?"