— Ну какой-то не такой, как все.

Это услышать всегда приятно.

— Давай начистоту, Людмила. Да, я хочу с тобой целоваться. Мне нравится, как ты это делаешь. Я хочу даже и большего. Но если ты против, согласен дружить с тобой платонической дружбой. Я читал про такую. Мы будем ходить с тобой в библиотеку и в музеи. И наступит срок, когда выдам тебя замуж за хорошего человека. Именно про такой случай я читал в книжке. Правда, мне показалось, что там описан дебил…

Была ночь, и в высоком небе летали звезды. Самое время маленько порассуждать.

— Значит, благородные чувства тебе неведомы? — спросила Люда. Фраза была дикая, но я ее понял.

— Пойду, пожалуй. Меня дома папа с мамой заждались.

— Иди!

Я повернулся и пошел. Шел, посвистывая и как бы невидимым прутиком сшибая головки невидимых цветов. Но бодрился напрасно. Уже начиналось, зрело во мне сумасшествие, которое вскоре согнуло меня в дугу. Я уже был болен любовной горячкой, но не сознавал этого. Да и как мог сознавать. Подумаешь, сходили с девчонкой два раза в кино, перекинулись несколькими словами, один раз пообнимались в подъезде. Откуда может быть любовь? Если бы еще Люда была особенно умна, особенно красива, вообще хоть чем нибудь выделялась из толпы. Она, конечно, была симпатична, она была гибка и стройна, она умела смотреть в глаза не отрываясь, со странным ожиданием и мольбой во взгляде. Но разве этого достаточно, чтобы потерять голову?… Боже мой, мы ничего не знаем о любви! Ни я, ни Сашка, ни женатый страдалец Кудряш, ни многие другие. Мы слепые котята в этом вопросе, хотя часто подпускаем туману и строим из себя всеведущих сердцеедов. Мы думаем, что если когда-то, что-то у нас было, то университет любви уже окончен с отличием. О нет! Когда вдруг накатывает это страшное состояние, мы оказываемся беспомощными, как дети, не выучившие урока. Мы не знаем, что делать, даже не представляем, какие слова говорить. Мы совершаем глупости, о которых стыдно рассказать родному отцу. Мы совершаем тысячи мелких и неинтересных поступков — и ты, и я, и он. Я говорю "мы", потому что видел, как это случается и у других, не только у меня. Я видел нормальных, веселых и жизнерадостных парней, которые менялись на глазах и делались полными идиотами. Уж теперь-то я знаю, почему они делались идиотами. Они сталкивались лбом с любовью. Их, как и меня, можно было отправлять в Ганнушку. Но их, как и меня, не отправляют, потому что влюбленные почти не опасны для окружающих. Вдобавок неизлечимы.

Я сделал свою первую любовную глупость на следующий день.

Это была еще совсем крошечная глупость, похожая на судорогу. В обеденный перерыв я не пошел в столовую, хотя был голоден. В обеденный перерыв цех и лаборатории пустеют, и все телефоны освобождаются. Позвонил, но Люда, естественно, была на работе. Ответила женщина, вполне возможно, ее мамаша. Я назвал себя почему-то Андреем и выпросил Людин рабочий телефон, сказав, что срочно нужно передать ей учебники. Разговор был унизительный для меня. Мамаша, или кто уж она там, с пристрастием допытывалась, кто я такой. Поговорив с ней, можно было предположить, что Люду преследует банда уголовников. Я изворачивался, врал. Представился инженером-конструктором. Сказал, что Люда сама просила достать ей кое-какие учебники, очень редкие. Сказал, что мне удалось достать учебники с огромным трудом и ненадолго. Впоследствии мне часто приходилось врать и изворачиваться с такой яростью, точно от того, поверят мне или нет, зависела моя жизнь. Это естественно и неизбежно. Любовь полна вранья. Она питается враньем, как змея кроликами. Но тогда я этого еще не знал. Когда первый раз накручивал незнакомому человеку макароны на уши, меня коробило, как от флюса. Не надо думать, что я такой уж чистоплюй. Врать мне в жизни приходилось не единожды, но всегда осмысленно. А тут впервые врал как бы по наитию, неизвестно зачем. Вранье, которое сопровождает любовь, большей частью поражает своей бессмысленностью. Забавно, ей-богу! Врешь, чтобы что-то скрыть, врешь, чтобы уязвить, врешь, чтобы предстать не тем, кто ты есть, — врешь, врешь, врешь. Снежный ком вранья, который душит похуже самой любви.

Все-таки телефончик я выцыганил и позвонил Люде на работу в поликлинику. Она со мной разговаривала, как с тяжелобольным. Как с больным, который всем надоел своей невменяемостью. Люда сказала, чтобы я больше не переживал, что она больше не обижается и что она очень занята и не может со мной разговаривать по телефону. Это служебный телефон, сказала она, и если она будет по нему трепаться, ее взгреют. Попросила больше не звонить на работу. Я ее внимательно выслушал.

— Давай, Людмила, сегодня опять встретимся. Мне кое-чего надо уточнить.

— Я не могу сегодня, — ответила она. — Сегодня я встречаюсь с другим мальчиком.

— С каким еще мальчиком?

— Я с ним встречалась до тебя. Мы вместе учились.

— Это твой жених?

— Какое это имеет значение, Миша?

Для меня это имело значение.

— Для меня это тоже не имеет значения. Подумаешь, мальчик, с которым училась. Я тоже до тебя встречался один раз с девочкой. Причем я с ней даже не учился. Это все наплевать и забыть… А завтра ты будешь свободна?

— Я не знаю.

— Кто же знает? Кто, кроме тебя, может знать?

В ответ молчание. Мне очень хотелось увидеть ее, до смешного хотелось, даже под лопатками зачесалось.

— Я тебе завтра позвоню, хорошо?

— Позвони, если хочешь.

В столовой Саня доедал суп, а Кудряш с задумчивым видом выуживал лук из соуса. Он не ест лук и не ест вареное сало. Наверное, буддист. Он рассказал нам такую историю. Когда теща отшила от него сторожиху кооперативных участков, Кудряш три дня жил спокойно и горя не знал. Но на четвертый день поздно вечером сторожиха пришла к нему в гости. Она пришла в белом подвенечном платье и с венком ромашек на голове. Сторожиха была босая и сказала Кудряшу лукаво:

— Ты выкопаешь колодец, мой дорогой?!

Кудряш на веранде готовился к завтрашнему дню, правил лопаты и грабли, и так перепугался, что чуть не сел на эти грабли. Он испугался, потому что сторожиха была намного моложе, чем днем, озорно подмигивала и манила его за собой. Она плавными движениями рук завлекала его в темноту. Кудряш сказал, что не будет копать колодец. Сторожиха спросила: "Почему, мой милый? Разве я тебе не нравлюсь?" Кудряш не решился сказать, что она ему не нравится, потому что ему показалось, что за спиной сторожиха прячет финку. Пообещал подумать, а потом дать окончательный ответ. Сторожиха погладила себя по бедрам, призывно изогнулась, постучала ножкой о ножку, как балерина, и, хохоча, велела думать побыстрее, а то уж ей не терпится. Она сказала, что без колодца как без рук. Мол, неоткуда в жару водицы испить. Кудряш возразил, что можно ведь пить водопроводную воду…

Саня слушал, открыв рот, и суп перестал хлебать. У меня настроение было, конечно, аховое, поэтому я зло спросил:

— Как ты, интересно, сочиняешь все эти бредни. Дома или прямо на ходу?

— Это не бредни, — спокойно ответил Кудряш. — Это суровая правда жизни. Ты еще очень молодой, Миша, и не много можешь понять.

Саня сказал:

— Ты не обижайся, Кудряш, но действительно как-то чудно выходит. По твоим словам, какая женщина тебя ни увидит, тут же сходит с ума. Ты, конечно, мужик видный, представительный и зарабатываешь хорошо. Это так. Но ведь не до такой же степени ты неотразим, чтобы сразу голову терять.

— Я и сам об этом думаю, — смущенно ответил Кудряш. — Тут и для меня много непонятного.

Я уже не мог дальше слушать, даже обед брать не стал. Кудряша никто не может слушать больше двадцати минут подряд. Дело в том, что это опасно. Он говорит так искренне и с такой верой, что если слушать долго, то можно впасть в столбняк. Он мне друг, Кудряш, но слушать его не могу. Особенно когда в плохом настроении. Я и смотреть-то на него не могу, когда в плохом настроении. Взгляну издали — вот он склонился над станком, чего-то там точит, лицо суровое, сосредоточенное, человек как человек; но вдруг оторвется от дела, вскинет голову, вылупит свои стеклянные зенки, и такая в нем мелькнет чертовщина — завыть охота. А Сане все нипочем. Он его слушает, поддакивает и иногда, кажется, верит его дикому вранью. Кудряш, конечно, ненормальный. И свихнулся он на почве счастливой семейной жизни. Я был у него дома только один раз и больше к нему не пойду. Видел его жену, маленькую, щуплую женщину с неприятно желтым лицом. Мы сидели у Кудряша на кухне, какой-то праздник был, тянули пивко потихоньку, мирно беседовали. И тут появилась на кухне его жена. Она с нами (со мной и с Сашкой) вежливо поздоровалась, потом взяла Кудряша за ухо, подняла и увела из кухни. Минуты через три он вернулся, сияющий и довольный. "Мусор надо было прибрать!" — пояснил нам как ни в чем не бывало. Одно ухо у него отливало багровым глянцем. Мы с Саней, естественно, сделали вид, что ничего не произошло. Но больше я к Кудряшу домой не пойду.