На другой день мы с Людой встретились. Погуляли обыкновенно. Съездили в парк культуры. В тире постреляли. Посидели на лавочке. Перекусили в кафе. В общем, рассказывать было бы не о чем, если бы не одна деталь. Если бы не одна подробность умственного свойства. Весь вечер, пока мы ходили, гуляли, сидели, у меня было такое ощущение, что Люда каждую минуту может исчезнуть, уйти. Не только может, но и хочет. Очень сильное было ощущение. Я даже ее спросил раза три, не пора ли ей домой. В конце концов она обиделась.

— Что ты в самом деле, Мишка! — сказала она резко. — Если тебе куда-то надо, то и ступай. Зачем только меня приглашал, если тебе куда-то надо.

— Мне никуда не надо. А ты вот, я вижу, торопишься.

— С чего ты взял?

— Да уж у меня глаз наметан.

— Очень интересно.

— К жениху, что ли, своему торопишься?

— У меня нет жениха.

Это были первые уроки ревности, которой я в прежних своих знакомствах не знал вовсе. Потом-то, через некоторое время, ревность постоянно на мне висела, как рубашка… Я проводил ее домой, мы вошли в подъезд и часа два целовались. Все повторилось. Она неистовствовала, и я тоже осатанел. Тоже не видел, кто входил в подъезд, и не слышал никаких звуков.

В отпуск мы поехали вместе в июле. Поехали на Черное море и осели в поселке Николаевка, в Крыму. Это лето, может быть, самое яркое воспоминание в моей жизни. Мне так кажется. Если не считать того дня, когда отец купил мне велосипед. Я учился в пятом классе. Утром он сказал, что никогда не купит велосипед такому лоботрясу, а когда я вернулся из школы, велосипед стоял возле моей кровати. Новенький, дорогой, полугоночный, с узкой резиной. Отец разглядывал велосипед и улыбался загадочной улыбкой. Велико было мое потрясение, велико! Я же не надеялся. У нас и денег-то не было в доме. Отец много тратил. Но купил мне велосипед и сидел около него, пораженный собственным поступком. После он хотел его продать, но мама воспрепятствовала. Она сказала: не надо продавать. Она сказала: мальчик так мало видит хорошего. Пускай у него будет велосипед. То был счастливый день.

Я знаю людей, которые говорят про себя, что они никогда не были счастливы. Я к ним не отношусь.

Таксист из Симферополя доставил нас прямо на квартиру. Он сказал, что хозяева хорошие и они его просили найти жильцов без детей. Хозяева и впрямь были хорошие, и дом у них был отличный.

Большой. Они сдавали жилплощадь четырнадцати жильцам. Так много не положено. Поэтому хозяйка не спросила у нас паспорта для прописки. Этот вопрос вообще не встал. Я сказал Люде: "Вот видишь, а ты вечно боишься неизвестно чего". Нам досталась комнатка на хозяйской половине, но со своим входом. В комнате печь и широкая кровать. Двухспальная. За комнату мы платили четыре рубля в сутки. Я бы заплатил и больше, если бы потребовалось. У меня с собой было четыреста рублей, и у Люды сто сорок. Я бы рубашку и штаны продал, чтобы провести с ней вместе, в одной комнате, целый месяц. У меня других желаний не было. У меня и теперь их нет. Впрочем…

Июль стоял жаркий и без дождей. Я точно спал день за днем и не хотел просыпаться. Просыпался иногда ночами и сладко замирал от прикосновения к ее ласковому, податливому телу, и бережно сдувал со своего лица ее долгие, тяжелые волосы. Через пару дней она загорела и стала похожа на мулатку. Зато я обгорел и стал похож на ошпаренного поросенка. У меня поднялась температура до сорока градусов. Люда просидела возле меня целый день. Она сбегала в поликлинику, принесла шприц и лекарство и сделала мне укол. К вечеру температура упала, и мы пошли гулять. Мы каждый вечер гуляли или ходили в кино. До обеда загорали, потом спешили на рынок, покупали, что только хотелось, а днем, в самое пекло, сидели на постели и играли в дурачка. За месяц мы сыграли миллион партий. Люда часто проигрывала и очень злилась. Она играла в карты так же, как смотрела кино, как целовалась, как готовила обед, — отдавалась картам целиком. Когда она играла в карты, то важнее ничего на свете не было. Люда никогда не скучала. Могла ничего не делать, сидеть два часа на одном месте и разглядывать какой-нибудь камешек или букашку. Я ее спрашивал:

— О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

Спрашивал:

— Ты меня хоть любишь?

— Не знаю… — и смотрела на меня так, словно впервые видела. Ее правдивость меня пугала. Некоторая правда нам не нужна. Без нее лучше. Те, кто кричит, что подавай им правду, пускай самую жестокую, — врут сами себе. Я тоже был таким крикуном до встречи с Людой. Теперь бы хотел, чтобы Люда меня обманывала. Хорошо, если бы она меня обманывала каждый день и каждую минуту.

Среди прочих отдыхающих в доме жила молодая женщина Марина с четырехлетним карапузом. О них особый разговор. Эта Марина вмешалась в наш отпуск. Обрушилась на нас, как лавина с горы. Она тоже была москвичкой, поэтому мы так быстро сошлись и несколько дней вместе ходили на пляж. Марина много рассказывала о себе. Муж у нее пивной бочонок. Отец — негодяй и жмот, который не желает дать единственной дочери денег на кооператив. Она рассказала, что мать ее в прошлом году, слава богу, отмучилась и померла. И она, Марина, даже не могла плакать на ее похоронах, понимала — матери на том свете будет лучше. Кроме того, что Марина жила с пивным бочонком мужем и негодяем отцом, у нее были еще дефективные соседи с уклоном в садизм и подонки сослуживцы. Короче, Марине выпала участь жить в омерзительном мире, но мне не было ее жалко. На третий день я уже с трудом выносил ее гнусавое бормотанье и уговаривал Люду как-нибудь от нее избавиться. Но больше, чем Марина, меня раздражал ее ненаглядный сынуля Виталик. Это был поразительно коварный и наглый ребенок. Я таких еще не встречал. Марина кормила его обедом ровно два часа, все два часа Виталик орал благим матом и прерывал рев только затем, чтобы проглотить очередной кусок копченой колбасы и обозвать маму дурой. Виталик от жирной и обильной пищи в свои четыре годика раздался вширь, как промокший валенок. Он ходил вразвалку и сопел. Он всех дразнил, всем показывал язык, пачкал стены, вытаптывал грядки с клубникой, а на пляже в первый же день засветил мне в глаз галькой. После каждой шкоды он сломя голову мчался к матери и начинал вопить. Марина жаловалась: "Какие неприятные люди все эти… им ничего не стоит обидеть беззащитного ребенка".

Когда Виталик, воспользовавшись тем, что я задремал, отнес мои новые брюки в море и долго их там топтал, я поднял его на руки и слепка отшлепал по жирной попке. Марина перестала с нами здороваться. Это бы слава богу, Но тем же вечером она пошла к хозяйке и заявила, что Люда стащила из холодильника ее масло. Хозяйка ей не поверила. Это была простая и суровая женщина, которую лишь слегка подпортили легкие и большие летние заработки. Хозяйка сказала Марине, что не верит, и даже посоветовала подыскать другое жилье. Марина распсиховалась. Я сидел вечером на скамеечке с мужчинами. Там мы обычно курили перед сном. Марина, проходя мимо, прошипела: "Твоей так называемой жене в старые времена на плече бы выжгли лилию!" Я ничего не ответил, только подавился дымом.

На следующий день Марина привела милиционера. Не знаю, как уж она догадалась, что мы не расписаны, но догадалась. Впрочем, все догадывались. Наверное, у нас был слишком отрешенный вид. Догадывались все, но милиционера привела Марина. Это был молоденький сержант. Он мялся перед хозяйкой, Марина стояла за его спиной, как прокурор. Хозяйка, бледная от ярости, пригласила сыщика к себе в комнату. Туда Марину не пустили. Вскоре милиционер ушел. Хозяйка мне сказала, что придется добавить червонец.

Люды эта история словно бы и не коснулась. Правда, когда пришел милиционер, она начала было укладывать вещички в чемодан, но лишь гроза миновала, тут же обо всем забыла. Про Марину с улыбкой заметила, что той лечиться надо. Я поинтересовался, что значит лилия на плече. Люда не знала… Посоветовала спросить у самой мамаши жирного парня. Я спрашивать не стал. Когда мы случайно сталкивались с Мариной во дворе, она так и ошпаривала меня глазами. У нее были красивые глаза, цвета фасоли. До этого мы, уходя на пляж, не запирали дверь в свою комнату, а теперь стали запирать. Я не хотел запирать, думал, хозяйка может принять на свой счет и обидеться. Но Люда запирала дверь. Она опасалась, что Марина подошлет сынулю и тот изуродует ее французские туфли. Люда очень любила свои туфли, при мне ни разу их не надевала, но часто доставала из чемодана и любовалась. Туфли ей обошлись в восемь червонцев. Мы раза три ходили ужинать в ресторан, но и туда она туфли не надевала, она их берегла. Я дал себе клятву, что подарю ей какую-нибудь хорошую и дорогую вещь в Москве.