Как-то раз Федор долго шатался по пустынным вечерним улицам с единственной целью убить время и дождаться, пока родители улягутся спать. Вечер выдался свежий, сизоватый, с тягучими предосенними запахами. Он шел, глядя перед собой незрячими глазами, ни о чем не думал, дремал на ходу. Возле кинотеатра "Салют" чуть не наткнулся на Анюту. Она сосредоточенно изучала доску с рекламой. В кожаной куртке и джинсах, с распущенными по плечам волосами, она выглядела, как все кинозвезды мира, если их собрать в одну. Федор, стряхивая под ноги чугунную оторопь, приблизился и стал рядом.

— Привет! — поздоровался он. — Ждешь друга сердца?

Она не удивилась его появлению.

— Привет! И что дальше?

— Ничего. Я мог бы вместе с тобой подождать. Или это ему не понравится?

Анюта поправила шарфик, скосила глаза на проходящего мимо милиционера.

— Ты за мной следишь?

— Нет, я случайно… честное слово!

— А почему ты больше не заходишь в аптеку?

Она говорила с ним строго, но не раздраженно, как опытный педагог с трудным подростком.

— Надоело унижаться. Очень больно, когда над тобой смеются. Подожди, полюбишь — сама поймешь.

— Только не строй, пожалуйста, из себя Желткова!

— Какого Желткова?

Анюта засмеялась, расцвел в полумраке алый розовый куст.

— Вы Куприна в школе проходили?

— Не помню. А, это "Гранатовый браслет"? Там — Желтков? Я фильм смотрел. Ничего фильмец, только скучный.

— А ты мог бы лишить себя жизни во имя любви?

— Нет! — грустно ответил Федор. — Не мог бы. Да и какой смысл. Ничего этим не добьешься.

Она медленно пошла в сторону центра, он — следом.

— Ты что, Анюта, решила не дожидаться?

— Не твое дело.

"Неужели, — подумал он недоверчиво, — неужели нашелся кто-то, кто мог ее обмануть и не прийти к ней на свидание. Вот бы посмотреть на этого человека, полюбоваться им". Он чуть не попросил Анюту обождать еще немного.

— Если хочешь, я опять буду приходить в аптеку. Если вам охота посмеяться. Смех, я читал, очень полезен для здоровья.

— Да уж с тобой посмеешься!

— А чего? Я веселый парень. Анекдотов много знаю. Правда, теперь немного поскучнел. Я и сам заметил. Сходил тут в киношку на кинокомедию. Хорошая кинокомедия, смешная, про деревенскую бабу. Все вокруг хохочут, со стульев падают, а я не могу понять, чего они так расходились. Там Мордюкова играет. Когда я влюбился, Анюта, мне стало не до шуток.

— Бедный мальчик!

— В тебя я не просто влюбился, я тобой заболел, как тифом.

— Ое-ей!

Так они шли по городу, болтая о любви. Федор хотя и пребывал в лунатическом состоянии, понимал, что упускает драгоценное время, которое не повторится. Он чувствовал, что должен сказать или сделать что-то необыкновенное, может быть, дерзкое, нелепое, но такое, что заставит ее услышать. Иначе через минуту Анюта спокойно попрощается, уйдет и больше не вспомнит о его существовании. Но что сделать? Пройтись колесом по асфальту? Закукарекать? Все пустое. Насильно мил не будешь.

— Осторожно, Анюта! Тут лужа! — сказал он дрогнувшим голосом, протягивая ей руку. Она резко повернула к Федору разгневанное, изумительных очертаний лицо. В расширенных глазах девушки на мгновение зловещим водопадом отразились фонари и звезды.

— Не кажется ли тебе, дружок, — язвительно начала она, — что ты ставишь меня в какое-то дурацкое положение. Мы с тобой не знакомы толком, а ты идешь и поминутно объясняешься в любви. Что я, по-твоему, должна делать? Скажи — что?! Я ведь обидеть тебя не хочу. Но и ты меня должен понять.

Федор не вынес дольше ослепительной близости божества, не вник в сказанные слова, ринулся вперед и неловко, потому что спешил, обнял ее и прижался наконец к ней губами. От неожиданности она замерла, и Федор успел ощутить волшебную гибкость ее тела, свежее, чистое дыхание.

— Ты этого и добивался? — спросила она.

— Не только этого.

— Чего еще?

— Я бы на тебе хотел жениться, Анюта!

Федор боялся, что она рассмеется от нелепости его предложения.

Стоял перед ней, как нашкодивший щенок, и ждал приговора.

— Мне пора, Федя. Вон мой дом. — Он с ужасом различил в ее голосе что-то похожее на зевок. — Всего тебе хорошего, Федя!

— А как же?..

— Ты насчет женитьбы? Знаешь, Федя, у всякой шутки должен быть предел.

— Для меня пределов нету! — уверил Федор.

Он догнал ее возле подъезда.

— Анюта, подожди!

— Послушай, тебе не надоело?

— Одну минуту… Я хочу, чтобы ты знала! Да, я молодой, зарабатываю немного, да… нет, не то… — он горел, как в лихорадке. — Не знаю, чем я тебе не глянулся, может… опять не то. Ага, вот! Без тебя мне крышка, Анюта! Так случилось. Но я тебя не побеспокою больше, вот что я хочу сказать. Я тебя больше не побеспокою!

Она испуганно отшатнулась, увидев близко его лицо, в этот миг жутко постаревшее, серое, она увидела Федора таким, каким его когда-нибудь похоронят. Она смутилась.

— Да нет, ты меня не беспокоишь, приходи, если хочешь, — залепетала Анюта. — Просто как-то все неожиданно. Неужели это так серьезно?

Она обращалась в пустоту. Федор был уже далеко. Он крался по ночному городу, пробираясь к дому, старательно уклоняясь от призрачных теней, бросавшихся к нему под ноги из всех подворотен.

В течение нескольких дней — туман и боль. Бывало, выскакивал из автобуса не на своей остановке, отходил в сторонку и, прислонясь к стене, тихонечко выл: у-у! Когда очередная волна звериной тоски накатывала на него дома, он скрывался в ванной и час-два плескался то под холодным, то под горячим душем. Придумал одну хитрую штуку. Погружался в воду с головой и терпел, сколько было возможно, впритык до удушья. Начинал задыхаться, выныривал, и жизнь снова казалась привлекательной. Он гордился своей изобретательностью.

Надвинулась осень, и на город посыпались желтые листья. У магазинов с лотков торговали арбузами и яблоками. Просыпаясь на рассвете, Федор уже не пытался задремать, зажигал свет и читал или просто лежал, глядя в потолок. Эти спокойные ранние часы приносили короткое забвение его смятенной юной душе. Чудилось, что не только в нем самом, но и в городе готовятся какие-то роковые перемены.

В одну из суббот спозаранку зазвонил телефон, и отец позвал его из прихожей:

— Федор, это тебя!

Он тревожно напрягся. В его состоянии каждая малость, нарушавшая обыденное течение времени, внушала невнятную надежду и страх. На что надежду-то, на что? На какое чудо?

Снял трубку, услышал мужской грубоватый голос:

— Ты, что ли, Федь?

— Кто это?

— Юшка я! Не помнишь? В деревне у деда… Ну, чего молчишь?

— А-а, — не сразу отозвался Федор. — Здорово, старина! Ты откуда звонишь?

Отчетливо представились ему река, лес, избушка старика Михалыча. Как давно это было, а ведь и четырех месяцев не прошло. Юшка неуверенно бубнил в трубку:

— Я тут навроде заблудился… Слышь, Федор, надо повидаться. Дед просил.

Федор совсем проснулся и развеселился, представив себе буйного Юшку, грозившего пожаром беззащитному, хитрющему деду. И его подругу припомнил ясно, Верку с лесоповала, похожую на сто тысяч ласковых поцелуев.

— Юшка, ты определись хоть, где ты?! Что ты из будки видишь?

— Чего? Ну, магазин какой-то. Погоди, счас гляну… Ага, вон в скверике дядька каменный лошадку гладит.

— Пржевальский?

— Дак вроде…

— Юшка, ты иди к памятнику и стой там. Минут через двадцать приду. Покури.

— Нечего курить. Тут киоск закрыт. Тоже мне, город! Табаку не купишь.

— Не ворчи, старина, я принесу сигареты.

Юшка стоял возле памятника подбоченясь, с независимым видом. В одной руке чемоданчик, через плечо перекинут туго набитый рюкзак. Одет в белую рубашку, синий коротковатый пиджачок и истертые до белизны джинсы местной фабрики. На ногах прохудившиеся кеды. Ни дать ни взять — осваивает стиль Юшка. В деревне они не сошлись, не подружились, не поговорили толком ни разу, не до того было, но сейчас отчего-то Федору радостно было видеть эту нахмуренную физиономию, с таким выражением на ней, будто Юшка бросал немедленный, грозный вызов целому миру. Может, там, на лоне первозданной природы, это и выглядело внушительно, здесь же, среди множества безразличных ко всему, спешащих по своим делам людей, это было смешно и трогательно.