— Сигареты приволок? — первое, что спросил Юшка, протянув руку для рукопожатия. Быстро прикурил и жадно затянулся. — Как вы тут живете? Я два часа по городу пошатаюсь — мутить начинает. Одному пижону только счас чуть "физию" не начистил.

— За что, Юшка?

— Толканул, гад, под руку, пока я газировку пил, — негодующий взгляд его несколько смягчился. — Вот газировку люблю пить. Что хорошо, то хорошо. Сегодня уже пять стаканов даванул. Вкусно! Опять же брюхо раздул, во, гляди. А сортиров нигде нету. Вы как тут обходитесь, если приспичит?

— Кто как сумеет. — Федор рассмеялся. — Пойдем, провожу тебя.

Из туалета Юшка вышел довольный, уже без пиджака.

— А где пиджак-то, Юшка?

— В рюкзак умял. Жарко!

— Поехали ко мне, позавтракаем, вещи бросишь!

— He-а! У меня поезд через два часа. Некогда гостить.

— Тогда вон пойдем в кафе, посидим.

— Это можно.

В кафе подавали бифштекс и оладьи. Юшка взял себе по две порции того и другого. И еще три стакана компота и двести граммов коньяку. Федор от выпивки отказался, хотя Юшка и предложил деликатно:

— Ты чего? Махани стопаря! Я угощаю!

— Разбогател?

— Разбогател или нет, а деньги мне теперь без надобности.

Освежившись коньяком и компотом, наевшись так, что по лицу потекли струйки пота, Юшка помягчал, расслабился, вольно раскинулся на стуле. Объяснил, почему ему деньги без надобности.

— Расплевался я с Веркой, вот какие пироги. Выжег из сердца каленым железом. Жениться на ней собирался, помнишь?!

— А как же!

— Переиграл. На ней нельзя жениться.

— Почему?

— Порченая она, Верка-то! — лицо Юшки, мокрое и красное, вдруг скорбно сморщилось. — Прав был дед, порченая. Дьяволово семя. Я ведь знал, какая она, но надеялся. Думал, зажму в тиски, детей нарожает, опамятуется! He-а, не может. Над своей натурой власти не имеет. Где мужики собрались пузыря раздавить или просто покалякать, Верка непременно как из-под земли вынырнет. Следи за ней хоть в бинокль, все одно не устережешь. И ведь что печально, Федька. Сердцем она святая. Никому беды не пожелает, каждому поможет. Несправедливо, Федька! Я ее сперва хотел жизни лишить, потом понял — не виновата она. Такой уродилась. В дурную минуту ее бог сотворил. Душу ей дал огненную, а умишко птичий. Жалко ее бывает до слез. Ну что она? Пометет подолом лет пяток, а дальше? Кому будет нужна — старуха? Заболеет — воды некому будет подать!

Столько страсти вкладывал Юшка в свою мельтешню, так яростно пылали его очи, что Федор забеспокоился: не одурел ли гость с непривычки от коньяка. Но нет — Юшка был на удивление трезв. Он впал в отчаяние от незаладившейся своей судьбы. Кому, как не Федору, его утешить. Отчаяние сделало Юшку мудрым и красноречивым. Федор смотрелся в него, как в зеркало. Они беседовали о женщинах, по-стариковски покряхтывая.

— Ты еще молодой, — сказал Юшка. — Послушай сюда. Не принимай бабу всерьез. Ихняя любовь — это все сказки.

— Поздно предупредил, старина!

Юшка поглядел на него прозрачным взором. Ничем он не напоминал сейчас грозного, суматошного парня, каким Федор его помнил. Сидел пред ним сиротливый человек, готовый понять и сочувствовать.

— Ты от обиды все это говоришь, — продолжал Федор. — Всех под одну гребенку нельзя стричь.

— Нельзя?

— Конечно, нельзя. Женщины такие же, как мы с тобой.

— Такие же?! — Юшка наконец взорвался. — Ну погоди, приятель! Ты, видно, к этой чаше с ядом слегка прикоснулся, не распробовал, выпьешь до дна, тогда потолкуем. Через годик с тобой потолкуем, почем нынче овес. Я сам таким губошлепом был, по кинам о них мнение имел… После уж понял, когда Веркины университеты любви окончил с медалью. И ты меня обязательно вспомнишь, Федор.

Федор не верил, но слушал жадно. Его, как и Юшку, трепала любовная лихорадка, только они были на разных стадиях болезни. Юшкины нападки на женщин, пусть и несправедливые, действовали подобно бальзаму. Вот же Юшка — выпил эту самую любовную чашу до дна и уцелел. Мелет что в голову взбредет, но к жизни интерес не потерял, не охладел. А что же он, Федор? Действительно, как сказал Юшка, только прикоснулся губами к отраве — и сразу изнемог. Не стыдно ли!

По дороге на вокзал они задержались в каком-то уютном скверике покурить. Время позволяло. Юшка вдруг гулко хлопнул себя ладонью по лбу:

— Во, отупел совсем! Зачем я к тебе приехал-то?

— Повидаться?

Честно говоря, Федор и впрямь не очень понимал, с чего это вздумалось Юшке его навещать. Чтобы рассказать о Веркином легкомыслии? Навряд ли.

— Есть у меня время всех навещать, — развеял его недоумение Юшка. — Я тебе от деда подарок привез. Он просил…

Юшка рылся в рюкзаке, свирепея все больше. Полетели на скамейку обновки — рубашки, свертки, ботинки в коробках, потом появилось съестное — круги колбасы, головка сыра, пачки масла.

— Фу, дьявол! Думал, забыл. Вот, держи!

— Что это?

Федор развернул тряпицу и увидел старинные серебряные часы-луковицу с длинной цепочкой. Откинул крышку. По зеленоватому циферблату разбросаны маленькие выбоинки-рисунки: птички, зверьки — вместо цифр. Это, наверное, была редкая, дорогая вещь.

— Зачем? — смутился Федор. — Мне не надо.

— Бери, раз дед велел! — хмуро бросил Юшка.

— Ладно. Скажи "спасибо" от меня. На то лето приеду, отдарюсь.

— Сбрендил? Кому отдаришься?

— Деду, кому.

— Помер дед. Месяц как схоронили.

Федор сообразил, что от печальной вести должен бы пригорюниться, но остался холоден и равнодушен. Чужая смерть не представлялась ему непоправимым несчастьем.

— От чего умер?

— От старости, от чего еще. Ему уж, наверно, к ста годам подвалило, не меньше. Он с того раза, как вы в лесу погуляли, так и не оклемался. Худеть начал. Кашлял сильно, с кровью. А как-то я заглянул к нему вечерком, что ли, праздник какой был, он сидит и плачет. Дня за три до смерти.

Говорю ему: "Чего ты, дед, погоду зря портишь. Теперь и не такие болезни вылечивают. Дай лучше взаймы червонец!" А он: "Нет, — говорит, — правнучек, пора, говорит, собираться и ответ держать". А я-то, дурак гоношливый, в голове дым, ору на него чуть не матом. Хотел и про дом помянуть, подожгу, дескать. Не принимает. "Счас дом пожгу!" Это же, ты пойми, Федор, шутка, конечно, он на меня никогда не обижался. Даже ему нравилось, когда я хай подымал, ему со мной не скучно было. Но тут, веришь, окостенел весь, поднялся как-то нескладно, пошел и принес четвертной. И так, с поклоном — иди, милый, помяни деда. И ящик в комоде не запер, где деньги.

Юшка прервал рассказ, задымил сигаретой. Лицо у него было отрешенное, глаза влажно блестели. "Вот тебе и железный Юшка", — подумал Федор. У него самого нехорошо засаднило под ложечкой.

— На поезд не опоздаешь?

Юшка будто не слышал.

— Виноватый я перед ним, Федька. Ни перед кем не виноватый, а перед ним — да! Я у него золотое колечко с камушком взял. Год уж как. Верке отдал. Бабки Шуры колечко. Думал, зачем ему? Сколь помню, оно в коробочке в комоде валялось, в самом низу под одежей. Я думал, он забыл давно. Спер — и Верке в подарок. Она подарки очень уважает. А дед спохватился, искал после колечко. Догадывался, что я взял. Кому еще-то? Хотел и повиниться, да совестно было. А теперь уже и деда нету, и Верки нету, и колечка тоже нету.

— А Вера знала, чье кольцо?

— Чего ж не знала? Чье — не знала, а что не купил, конечно, догадывалась. Такое колечко с камушком тыщи полторы стоит, я справлялся, а у меня тогда лишнего рубля не было. Помню, отдал ей колечко, сомлела, будто пар из нее выпустили. Ласковая стала, как растаяла. И ведь не жадюга какая, нет! Ох, елки-палки! Бабы от камушков шалеют. Любой камушек подари, что поярче да подороже, враз полюбит.

— Если бы так, — заметил Федор, но Юшка его по прежнему не слышал. Он, может, первый раз так выговаривался, а это нужно человеку. Иной раз необходимо выговориться до дна, опустошиться до изнеможения. Неизреченные слова опасно долго в себе копить, рано или поздно они скатаются в глиняный ком, заклинят глотку насмерть.