Крутой, взрывающийся Сулейман умел обуздывать свой нрав при надобности. Словно всадник, что на полном скаку останавливает коня, удилами разрывая ему губы и вздымая на дыбы. В такие минуты он стонал, метался как угорелый, не находя себе места, и все же наступал момент — и Сулейман, осознав свою неправоту, беспощадно себя укрощал. Он чувствовал, что главным мерилом всех его поступков должно быть неуклонное стремление сохранить дружную семью, сберечь трудовую честь Уразметовых. Надо ли сейчас широко разглашать, что происходит в его семье? Нет, надо сделать все возможное, чтобы Ильмурза вернулся на целину. Не объелся же он белены! Должен наконец образумиться.

И старик с нетерпением ждал прихода сына. Но Ильмурза все не возвращался. С каждой минутой Сулейману становилось тяжелее.

Разве молодым понять, как болит у него сердце, как сильно оскорблена в нем отцовская гордость, чтό им, у них своих забот по горло. «Эх, как привалит горе, так и встречай беду за бедой».

Стоя у окна, он невольно ловил каждый долетавший сюда звук: заплакали один за другим малыши, словно заражаясь друг от дружки; кто-то прошел в кухню. На память пришла покойная старуха. Будь она жива, подошла бы тихонечко, погладила бы по голове, шепнув при этом теплое словечко. Бывало, Сулейман и покрикивал и поругивал ее. Она, бедняжка, никогда не обижалась. Не ворчала и тогда, когда, хлебнув лишнего, он громыхал, случалось, на весь дом. Только скажет, бывало: «Ярое ты сердце мое».

Грустно, одиноко почувствовал он себя в своем доме. Когда же Гульчира заиграла на пианино, не выдержал и, чтобы не надрывать сердца, бесшумно оделся и, никому не сказав, неслышно скользнул за дверь.

Сунув руки в карманы короткого пиджака, постоял немного у подъезда, словно раздумывая, куда направиться.

На опустевшей ночной улице шаркали по тротуару скребками дворники. Неприятный скрежет скребка об асфальт болью отзывался в зубах. Сулейман нахмурился и вскинул голову к небу. Темные тучи метались, словно не находили себе приюта, застилая холодные и далекие звезды.

«К Айнулле, что ли, зайти? — подумал Сулейман. — Нет, этот турман, пожалуй, только расстроит своей философией, будет внушать, что нельзя отталкивать юношу». А Сулейман сердцем угадывал, что с Ильмурзой ему надо держаться пожестче, иначе проку не будет. Да, теперь он клял себя, что дал маху в свое время в воспитании Ильмурзы. Хоть теперь не выпускать узды из рук, приструнить покрепче, иначе еще шаг — и парень полетит в пропасть…

Сулейман быстро шагал по тротуару. На углу в подвальчике приютилась закусочная. И русские и татары называли ее «салдым»[29]. Сулейман опрокинул стаканчик и направился к Матвею Яковлевичу.

Дверь открыла Ольга Александровна.

— Старик дома?

— Где же ему быть… Сказку рассказывает Наилечке.

Сулейман растерянно зашарил по карманам. Эх, будь ты неладен, забыл захватить гостинец ребенку!..

Ольга Александровна сразу, по его виду, смекнула: у их друга случилась какая-то неприятность.

Едва он вошел в комнату, Наиля тут же пересела к нему на колени.

Сулейман, любивший обычно возиться с детьми, на этот раз, погладив по головке Наилю, пересадил ее на диван и обратился к Матвею Яковлевичу. Сулейман привык ничего не скрывать от Погорельцевых.

— У нас, друг, очень неприятное дело дома, — сказал он, тяжело вздохнув. — Пришел посоветоваться.

— Насчет Иштугана?.. Или Марьям Хафизовны?

— Нет, они особь статья, Мотя. Хотя и за них сердце болит. Ильмурза вернулся…

По тому, как он произнес эти слова, Погорельцев все понял.

— Сбежал?

— Сбежал, подлец!.. Голова кругом идет, ничего не придумаю… Хотел было даже выгнать его, — простонал Сулейман.

Покручивая кончики усов, Матвей Яковлевич не перебивал.

— Ну и что с того, если и выгонишь? — спросил он, когда Сулейман кончил.

— Вот именно. Выгнать нетрудно. Но хорош ли, плох ли, он все-таки остается моим сыном. Значит, его позор — это мой позор. Как по-твоему, Мотя?

Погорельцев не успел еще и рта раскрыть, а Сулейман уже прочитал в его глазах: «Думаешь снова взять его под свое отцовское крылышко». Сулейман на мгновение присмирел, притих, но вдруг вскочил на ноги, отшвырнул стул.

— Ты что, Мотя? Не думаешь ли, что этот дурак, — ткнул он пальцем себя в лоб, — растерял последний умишко, га?

— Сядь-ка… Не показывай мне свой характер, я, слава богу, полвека тебя знаю.

— А ты, Мотька, не подливай масла в огонь!

— Ладно. У тебя есть, наверно, какая-нибудь мысль. Не будь ее, ты бы не заявился ко мне.

У Сулеймана и вправду было одно соображение, но высказать его он не решался, вернее — не спешил. И потому схитрил.

— Нет, Мотя, в этом дырявом горшке, — опять постучал он себя по лбу, — сейчас ничего не держится. Ветер выдувает. Лучше присоветуй, что мне делать с этим непутевым?

— А без наставлений разве не обойдется? — не давая прямого ответа, в свою очередь слукавил и Погорельцев.

— Нельзя, никак нельзя! — отрубил Сулейман. — И прежде с ним случалось всякое, но то, что он выкинул сейчас, ни в какие ворота не лезет.

Большой шишковатый кулак Сулеймана лежал на краю стола. Он то сжимал его до того, что болели костяшки, то резко разжимал. Наверно, и сердце у него бьется так же судорожно.

Но Сулеймановой хитрости хватило ненадолго.

— Вот, Мотя, в каком положении оказался на старости лет «Сулейман — две головы». Ни та, ни другая не могут придумать ничего путного. И ты, милый друг, не войдешь в положение. Дело Ильмурзы не только дело семьи Сулеймана. Как быть, если своими силами Сулейман не сможет образумить сына? Что, если парень и дальше будет артачиться?

Наконец-то Матвей Яковлевич догадался, куда клонит старик.

— Правильно полагаешь, Сулейман. Если сам не можешь одолеть, вынесем на суд коллектива. Там ему покажут, где раки зимуют. И ему, и всем другим будет урок.

— Значит, одобряешь, если дойдет до этого?

— А другого пути я не вижу. Только вот придет ли?

Сверкнув черными глазами, Сулейман упрямо мотнул головой.

— Пусть попробует не прийти! Взнуздаем да приведем! Можно не послушаться отца, можно убежать из родного дома, но против коллектива никому не устоять. Поговорю с ним ладком еще раз, а будет лягаться, завтра же к Гаязову. А тебе спасибо за добрый совет. Немного полегчало. Такая заноза воткнулась в грудь — продохнуть невмоготу было.

Вошла Ольга Александровна и, чтобы не мешать старикам, увела ребенка на кухню, сказав, что чай готов. Но Сулейман от чая отказался, пора было домой. Погорельцев пошел проводить друга.

Матвей Яковлевич любил прогулки по морозцу светлыми снежными ночами. Но эта ночь была темной, низкое небо давило, снег утратил белизну, деревья, заборы — все потемнело. Под ногами похрустывал гололед. Подует ветер, и с тротуара, посыпанного золой, шлаком, песком, в глаза набивается пыль. Летом как-то привыкаешь к пыли, а зимой пыль раздражала.

Сулейман спросил о Баламире.

— Неважное положение у парня. Лежит — и ни звука.

— И следователю ничего не говорит?

— Говорит, что не видел. Но, по-моему, видел.

— Значит, сам думает отомстить.

— Вот это и беспокоит меня, Сулейман, — сказал Матвей Яковлевич и, поскользнувшись, едва не упал.

Сулейман поддержал его.

— Осторожнее, Мотя… Не умеют ценить жизнь, дураки, — я про молодежь говорю. В старое время нас нарочно толкали на это: пей побольше водки, мозги одурманивай табаком — смотришь, и утихомирится запальчивое сердце. А сейчас… чего им не хватает?

— Ума, — ответил Погорельцев.

И снова они, шаг в шаг, шли по пустынной улице.

Когда Нурия вернулась из школы, Ильмурза в глубоком раздумье сидел на кухне, облокотившись на стол. Нурия холодно взглянула на него и, не сказав ни слова, прошла в комнату. Еще недавно Нурия так радовалась возвращению брата, целовала, висла на шее — и вдруг… Словно хлыстом стеганули Ильмурзу.