Пока я так приплясывал, эта самая тетка принесла два тулупа. Бросила тулупы на спинку саней и говорит: «Пойдемте».

Вошли в один дом. Там она вручила мне старые валенки, в пору семидесятилетнему деду форсить.

«Обувайтесь, говорит, фасон больно хорош», — а сама, чтоб не рассмеяться в глаза, отвертывается к печке.

Что поделаешь, надел я дедушкины валенки. Зато всю дорогу и деда и тетку благодарил, — ноги были что в теплом масле.

Гульчира упрекнула себя, что, провожая Азата, не подумала об этом.

— Выехали в путь, — продолжал он. — Тетка по-мальчишески вскочила на облучок. Свистнула. Конь добрый, несет, только головой покачивает… Ты ведь знаешь, деревню я видел только в кино. Едем, едем… Три часа. Пять часов. Десять часов. Кругом снег, белый… глаза режет. Бескрайняя снежная равнина… Изредка покажется утонувшая в сугробах деревушка. Леса, оказывается, нет в тех краях. Деревни голые. Ни садочка, ни дерева порядочного не увидишь. Только на кладбищах березки стоят. И опять на десятки километров тянется слепящая белая степь. Я и не предполагал, что у нас в Татарии такие просторы.

Едем. Вдруг заяц пересекает дорогу. Эх!.. Скачет, только пятки сверкают. Лису видели. Сидит у дороги эдакая кокетливая сватья, уставила на нас свою ехидную мордочку. Жаль, что не было ружья, а то бы тебе прекрасный воротник привез.

— Ладно, в другой раз подстрелишь, — вставила Гульчира.

— Я не привычен ездить на санях, — продолжал Назиров. — Вначале показалось хорошо, но потом голова закружилась. И замерз. А тетку ничто не берег, даже ворот тулупа не подняла. То посвистывает, то песню грустную затянет. А ты едешь, завернувшись в тулуп, по безбрежной степи. Впереди плавно покачивается дуга над головой лошади. Стучат копыта, шелестит шлея на широком крупе. «Далеко еще?» — спрашиваю. «Да хватит», — протянула тетка нараспев.

«Я правильно почувствовала эту даль ночью, когда говорила по телефону с Азатом», — подумала Гульчира, но не стала перебивать Назирова. А он все рассказывал:

— Долго еще ехали, тетка и говорит мне: «Товарищ инженер, слазь с саней, пошагай-ка маленечко пешком. Ноги отогреются. В гору поднимаемся».

Смотрю, — никакой возвышенности. Ровная белая степь. Я, похоже, вздремнул перед этим. В тулупе так хорошо. Совсем не хочется мне сходить с саней, но, чтобы не выдать себя, слез. Встал на землю и пошатнулся. Все вокруг, как патрон карусельного станка, медленно кружится. Поясница онемела, ноги как деревяшки — двинуться не могу. «Держитесь за сани», — говорит тетка, а сама прикрывает уголком шали рот, чтобы скрыть улыбку. Взялся. Иду, а сам не вижу ничегошеньки.

А тетка моя смеется. «Ступайте крепче, говорит, а то обратно повернут из мытээс. Еще подумают, что привезла пьяницу какого. Беда, говорит, с этими городскими людьми, одного встречаешь, другого провожаешь. И тебя, видно, месяца не пройдет, провожать придется». И не стесняется ведь, чертовка, прямо так и ляпает. «Хоть на вид ты и крепкий, а коленки быстро подгибаются. Да и жене, говорит, не понравится здесь». Я сказал, что еще холостяк, не поверила.

«Каждый начальник, когда приезжает в деревню, говорит так, а у самих в городе полное лукошко». Это, значит, детишек. В деревне слепых котят в старое лукошко кладут. Моя тетка и намекнула на это. — Назиров вдруг взглянул на Гульчиру. — Надоел я тебе, кажется, Гульчира?

— Нет, что ты, очень интересно. Мне нужно знать все, все. И про котят…

Назиров улыбнулся.

— Я, Гульчира, вроде того глупца, которого за копейку нельзя было заставить говорить, а за две — замолчать, — могу хоть всю ночь рассказывать.

— А как зовут эту тетку?

— Что-то такого имени я не слыхал. И ты тоже, наверное. Очень красивое имя… Ляйсенэ.

— Ляйсенэ?.. Первый весенний дождь…

— Выходит, так. Двое детей у нее, муж работает механиком в МТС.

— Погоди, не забегай вперед. Как же добрались? И ночью ехали?

— Пришлось и ночью. К концу пути я к саням немного привык. И голова перестала кружиться. Какая это прелесть, Гульчира, зимняя ночная дорога. Небо черное-черное, звезды с кулак каждая, сверкают будто драгоценные камни, а снег темно-синий от лунного света и облаков. В городе никто не обращает внимания на луну, — он кивнул головой на плывущую в тумане полную луну, — а в пути, лежа в санях, ехать и глядеть на небо чертовски увлекательно. И взгрустнется, и задумаешься. И петь хочется. Право… «А почему не видно лесных полос?» — спрашиваю. «На кнутовища поломали, — ехидно усмехнулась тетка. — Этими бы кнутовищами да нас самих…» — «А почему так?» — «Если, говорит, едешь на деревню по-настоящему работать, сам увидишь, а если только на гастроли, нечего и язык зря ломать. Все равно в толк не возьмешь».

— Колючий язык… Вот тебе и Ляйсенэ — первый весенний дождь, — сказала Гульчира.

— Стали мы приближаться к МТС, вдали показались огоньки. Смотрю, электрические!.. Я высунул голову из тулупа. Посреди степи сиял огнями целый город.

Ляйсенэ свистнула. «Здорово ты промерз, видно. Все дядьки, как закоченеют в дороге, восторгаются этими огнями. А мой муж ругается. «Только возьмешься за работу, а тут свет погас», — говорит. Ну-ка, милая, — хлестнула она лошадь, — поедем пошустрей, а то дядя инженер совсем озяб».

Трижды уже из конца в конец меряли они улицу, где жила Гульчира, и пошли в четвертый.

— Почему-то Аланлинская МТС стала мне очень близкой. Захотелось увидеть и Ляйсенэ, и ее мужа, и директора, и слепых котят в лукошке… — мечтательно произнесла Гульчира. — Если бы я туда поехала, нашлась бы мне там работа?

— Как не найтись, Гульчира! — радостно воскликнул Назиров. — Работы — море! — Он заглянул в ее глаза с заиндевевшими ресницами. — Гульчира… Давай договоримся… Я не могу жить и не видеть тебя.

— И мне без тебя трудно, — с стыдливой робостью сказала Гульчира.

Они остановились. Каждый слышал взволнованное биение сердца другого.

— Когда приехать за тобой? К майским праздникам?

Гульчира ласково покачала головой.

— Я ведь не дала тебе окончательного обещания, не спеши. — И, смеясь, открыла ему свой ночной разговор с Нурией.

— Чем, интересно, я так понравился ей?

— Она верит, что ты не убежишь из деревни.

— Тогда поблагодари ее от моего имени и передай, что я оправдаю ее доверие. Жаль, эту шалунью мало я знаю.

— Еще узнаешь. Девочка не из смирных. Заставила меня всю ночь проплакать, когда я разговаривала с тобой по телефону. «Тебе, говорит, в деревню все равно не поехать, раз там нет оперы». Я и сама не заметила, как у меня сорвалось с языка, что это дело уже решенное. Как же я могу сейчас не поехать в деревню, — получится, что я обманщица.

— Если так, еще раз спасибо Нурии. За это я привезу ей шапку-ушанку из белого-пребелого зайца. А за тобой, Гульчира, приеду в мае. Приезжать?

— Об этом, Азат, я тебе позже напишу, ладно? Ну, что приуныл?

— Скажи причину, а то еще бог знает что мне в голову полезет.

— Причина… С отцом нужно поговорить, отца мне очень жаль. С тех пор как вернулся Ильмурза, он мучается так, что и передать невозможно. Каждый день стычки с Ильмурзой. Не знаю, чем это кончится. Отец хочет призвать его к ответу перед народом, а Ильмурза боится. «Сбежать не побоялся, не бойся и отвечать перед народом», — говорит ему отец. Или, говорит, купи билет и поезжай обратно в Казахстан. Потом и за Ильшат-апа очень беспокоится он.

— А что случилось с Ильшат-апа?

— Арестовали Альберта… Поговаривают, что это он ударил ножом Баламира. На днях дело будет разбираться в суде.

— Значит, и у Хасана-абы большая неприятность. А я даже минутки не урвал, чтобы повидаться с ним. Сказали, что болеет. Завтра придется хоть домой к нему сходить.

— И еще одно, — сказала Гульчира. — Отец не поверит мне… Побоится, что и я долго не выдержу, как Ильмурза. Так-то он любит тебя, но… не даст он своего согласия, пока не уверится, что ты прочно осел на новом месте… А словам он не верит, Азат.