Как ни сильна была радость старика Уразметова по поводу рождения внуков, он не мог не заметить, что в большой, дружной семье его не все ладно.

Сорок с лишним лет уверенно держал он ее в своих крепких руках. Хоть и не совершила его семья ничего выдающегося, хоть и не богата была она знатными людьми, старик пребывал в спокойной уверенности, что это была хорошая, правильная семья, живущая честным трудом, семья, стойко переносившая все испытания. И старый Сулейман имел основание надеяться, что, когда придет его час, он со спокойной совестью сомкнет веки. Но, похоже, чего-то где-то недосмотрел. И больше уже не в силах ничего исправить. Теперь кайся не кайся — ничего не вернешь. Недосмотрел. Жизнь не начнешь заново.

Тяжелее всего было для Сулеймана Уразметова сознание, что он, тревожась уже давно отошедшими от него печалями и думами молодых, вынужден по-стариковски каждый день, каждый час ждать, как бы не свалилась новая нежданная беда. Все в нем восставало против неумолимого закона природы, и он никак не мог примириться с ним. Хотелось и теперь, как в прежние годы, когда дети были маленькими и он, встав, одним движением руки избавлял их от ребячьих невзгод и огорчений, подняться во весь рост и разогнать нависшие над его детьми тучи. Но ему самому становилось смешно от подобных мыслей. Ты что, один из рода Уразметовых? Разве в жилах твоих детей течет не твоя буйная кровь? Думаешь, они потерпят, чтобы ты начал наводить у них в душах свой порядок? Потерпят, жди!

То, что зять не пришел на роди´ны, оскорбило Сулеймана, но вдвойне было оскорблено отцовское сердце тем, что одинокая Ильшат явно чувствовала себя неловко на народе. Еще тогда, когда он впервые пришел в дом зятя, он понял, что крылья у дочери надломлены, и с того дня не находил себе покоя. Сегодня, на роднах, на фоне всеобщего веселья, ему еще яснее стало, как глубока душевная рана Ильшат. «Похоже, здорово у них отношения разладились…» — подумал он. За этой мыслью потянулись вереницей другие. Не сам ли Сулейман виноват в этом? Пошел, нашумел, старый дурак, — и вот вам, пожалуйста… Но разве он знает, как они жили до того? Неужели у Ильшат хватило выдержки в течение двадцати с лишним лет скрывать от отца душевные муки? Ни разу за все это время он не слышал от нее ни одной жалобы на мужа. «Да-а, — вздохнул старик, — чужая жизнь — потемки…»

…Поначалу Сулейман-абзы не обратил особого внимания на то, что Гульчира ходила мрачнее тучи, пропустил мимо ушей нелепую сплетню, пущенную о ней. Он был глубоко уверен, что дочь его сумеет сама защитить свою честь, понимал, что сплетни о ней — результат злой зависти. Не очень удивился он и тому, что влюбленные, вроде бы ни с того ни с сего, перестали встречаться друг с другом. «Кто из нас не мучился ревностью, не вздорил с любимой. Если по-настоящему любят — помирятся…» В тот день, когда привезли малышей, Сулейман намеком дал понять это Гульчире.

Но, когда он увидел, что ссора затягивается, что красные, опухшие глаза Гульчиры не просыхают от слез, спокойствие покинуло его, в него будто шайтан вселился. Замучили сомнения. Они точили его, как мышь точит дерево.

Когда Гульчира давеча, вся в слезах вскочив из-за пианино, бросилась в комнату Иштугана, беспокойство с новой силой охватило старика. Он решил завтра же с утра взяться за Назирова, тряхнуть его хорошенько.

«Я покажу ему, шлепоносому, как смеяться над девушкой. И Акчурина — чурбана с глазами — проучу!» — негодовал старик. Но, когда ярость немного спала, решил, что лучше, пожалуй, не спешить. Поторопишься подправить бровь, да выткнешь глаз. Не лучше ли попросить невестку Марьям поговорить потолковее с Гульчирой? А может, они уже и поговорили?.. Да, лучше обождать. А придет нужда схватить, потрясти за ворот, — схватит, не посчитается, что начальники.

«Девушка — она подобна хрупкому сосуду, не будешь беречь как зеницу ока, — разобьется. Пока не сдашь хозяину, материнская душа ни минуты покоя не знает», — говорила, бывало, его старуха. Сулейман тогда посмеивался над словами жены, — они вырвались у нее как-то в пору девичества Ильшат, — а теперь вот сам плакать готов. Эх, будь жива его старуха, не болела бы у Сулеймана об этом голова. Он и не заметил, как выросла Ильшат, как ушла из отцовского дома. Думал, и с Гульчирою так будет — без шума, тихо-мирно уйдет. «Да, не все в жизни получается так, как ты загадываешь. Недаром говорится: пока ребенок растет — тяжело рукам, а вырастет — сердцу».

Ильмурза — мужчина, можно бы о нем не беспокоиться. Сверстники его, как посмотришь, давно своих детей воспитывают. В армии был. Жизнь повидал. Но Сулеймана и его судьба тревожит. Пять пальцев на руке, и какой ни отрежь — все больно.

С той минуты, как старик узнал от Иштугана, что Ильмурза собирается ехать в деревню, в сердце его закралась смутная тревога: куда, зачем? Правда, сейчас много молодежи откликается на зов партии, тянется в деревню. На очень большие дела, с лучшими побуждениями едут. С завода, где работает Сулейман, сколько уже народу поуехало. И если его Ильмурза с той же святой целью собрался, — счастливого ему пути. Сулейман только рад будет этому. Но старик слишком хорошо знал своего сына. Человек, не владеющий толком ни одним ремеслом, прыгающий, что воробей, с места на место и кончивший тем, что встал за буфетный прилавок, — сможет ли он выдержать в куда более тяжелых условиях, чем на заводе? Бывало ли когда, чтобы человек, не умеющий у себя дома сварить похлебку, в чужом доме сварил кашу?

Не велика штука уехать — для этого не требуется большого мужества. В старину говаривали: прежде чем ехать, подумай о возвращении. В тысячу раз лучше вовсе не трогаться с места, чем, уехав с добрым именем, вернуться опозоренным.

«Надо было женить его, непутевого», — подумал Сулейман. Об этом он с Ильмурзой не раз и не два, раз пять уже толковал. И всякий раз слышал в ответ одно:

— Успею еще, отец, хомут надеть, это от меня никуда не уйдет!

Подобные ответы выводили Сулеймана из себя.

— Га!.. Боишься надеть хомут! А тебя что, без хомута на свет выпустили? Просто потянули за уши — готов голубчик! Разве не носила тебя мать в утробе? Может, скажешь, черт подери, не приходилось стирать за тобой мокрые пеленки, га? Гляди, до чего спесивый мурза! Норовит по жизни вприпляску, на манер пристяжной, пройти. Нет, если ты мужчина, — впрягайся коренником… Да хомут надень побольше! Надень и тяни, что есть силы, так чтоб сердце к горлу подкатывало, а не сваливай на других. Вот тогда ты настоящий джигит!

Нельзя сказать, чтобы до ушей Сулеймана не доходили слухи о том, что Ильмурза легкомысленно ведет себя. Доходили, конечно. Не раз по этому поводу отчитывал он сына.

— Смотри, Ильмурза, — внушал он, грозя пальцем. — В роду Уразметовых не было человека, который позволил бы себе смотреть на женщину как на игрушку. Если любили, так уж одну, на всю жизнь. Я не опущусь до того, чтобы выслеживать тебя. Моя рабочая честь не позволяет мне этого. Но если мне когда-нибудь придется услышать о недостойном твоем поступке, пеняй на себя. Вот!..

Сегодня, после песен с друзьями, после волнений за Ильшат и Гульчиру, — да еще и вина-то хлебнул, — сердце у Сулеймана вовсе расходилось. Вот уж который час не может он заснуть, лежит на кровати да ворочается с боку на бок. Изредка слышится, как с ревом и гудом пролетает мимо тяжелая грузовая машина. Весь дом дрожит. То вдруг донесется легкое громыхание откуда-то с верхнего этажа — это катают детскую коляску на железном ходу. То начинают тонко и назойливо свистеть водопроводные трубы. А порой совсем будто музыка играет или ребенок плачет…

«Чего это Ильмурза так долго не возвращается… Где мотается в такой поздний час? — думал Сулейман. — Сейчас, пожалуй, около трех…».

До сих пор Сулейман донимал Ильмурзу за то, что тот бегал от черной работы, и не очень интересовался тем, где и с кем тот проводит время. Думал, своя голова на плечах, вышел из детского возраста.

Вышел!.. А как прошло детство Ильмурзы? Видел ли, следил ли Сулейман, как он рос? Нет, не следил! При мысли об этом краска стыда хлынула в лицо старого рабочего.