В детстве Ильмурза часто болел, куксился, капризничал. Чтобы он не хныкал, его баловали вкусненьким. И одевали лучше других. Помогать по дому не позволяли. Если он брался что-нибудь мастерить, отнимали, внушая: «Ты слабенький… Нельзя, сынок…» Закрывали глаза на его шалости.

Отца с его крутым нравом Ильмурза побаивался, зато чего только не вымогал слезами у мягкосердечной матери, которая ради детей готова была на все.

«Сама я в детстве ничего хорошего не видела, пусть хоть дети мои увидят».

Постепенно Ильмурза привык слоняться без дела. Давно окреп он здоровьем, а все притворялся немощным и хилым. Видя, как стараются, помогают матери сестры, он только нагловато посмеивался. Так в этой большой трудовой семье вырос он белой костью. И учился неважно. В семье никто ему этого открыто не говорил, но про себя каждый думал: «Не будет из него толку…»

Сейчас только Сулейман понял, какую непоправимую ошибку совершил. Вот когда сказалось. Пятнает отцовскую честь Ильмурза. А что поделаешь? Коли уж выпустил стрелу из лука, попробуй поймать ее за хвост! «Выходит, я только задаюсь, что рабочий, га?! Эх, Сулейман, Сулейман! Ни одной головой из двух не подумал ты о младшем сыне своем! А теперь рад бы локоть укусить…»

Вдруг входная дверь тихо скрипнула. Кажется, вернулся Ильмурза. Сулейман проворно вскочил с постели, выглянул в залу: из-под двери комнаты Ильмурзы тянулась узенькая полоска света.

Сулейман натянул брюки и, как был, в нижней рубахе, на цыпочках прокрался в комнату сына.

Успевший наполовину раздеться, Ильмурза вздрогнул, увидев перед собой отца.

— Что не спишь, отец? Или лишнего пропустил на радостях? — вымучивая из себя улыбку, спросил он.

Ильмурза был трезв. Брюки на нем были захлестаны грязью — видимо, издалека откуда-то шел пешком. То, что сын не был пьян, несколько успокоило Сулеймана, но все же черные глаза его глядели хмуро из-под нависших бровей.

— Не долго ли разгуливаешь, сынок, га?..

Ильмурза понял, что отец не в духе, и, по собственному опыту зная, что в таких случаях лучше не противоречить ему, улыбнулся.

— Засиделись, отец. Уезжаем… Устроили вечеринку… Нельзя было не пойти.

— Куда уезжаете? — спросил Сулейман, притворившись, что ему ничего не известно.

— В деревню.

— Вот как!..

— Ты все эти дни возился с малышами, с внуками, потому я и не говорил тебе.

Сулейман-абзы долго, испытующе всматривался в сына.

— Дети детьми… Ты для меня тоже дитя, — сказал он с обидой в голосе. — Для всех хватит места в моем сердце… Ну хорошо… Что ты собираешься делать в деревне? Зачем едешь туда?

Ильмурза рассмеялся.

— Известно зачем… Землю пахать.

Сулейман долго сидел молча.

— Га, значит, землю пахать?.. А ты, сынок, все обдумал хорошенько или так просто болтаешь, чтобы подурачить отца?

— Я не ребенок, отец, — состроил обиженную мину Ильмурза.

— Потому и спрашиваю.

Оба помолчали. Наконец Сулейман потребовал:

— Ну, рассказывай!

— Что ж тут рассказывать… — передернул плечами Ильмурза. — Вот как приедем, тогда видно будет.

— Не поздно ли?.. Не лучше ли постараться увидеть до отъезда… Вот что, Ильмурза, — сказал старик резко, — хоть тебя и следовало бы отругать, как собаку, да надавать за то, что пренебрегаешь отцовским советом, решаясь на такое большое дело… И за многое еще нужно бы отчитать тебя… (На красивых губах Ильмурзы зажглась и погасла усмешка). Да-да, хотя и следовало бы пробежаться по твоей спине ремнем, но я не подниму на тебя руку. Скажи мне лучше без обмана, напрямки, без уверток: действительно ли с хорошими намерениями едешь? Или так только — куда Вали´, туда и Гали´?.. В хвост цепляешься, едешь счастья искать?.. — Сулейман пытливо глянул на сына.

— Чем же плохо искать счастье, отец? — подхватил последнюю фразу отца Ильмурза, шаря глазами по дешевым картинкам на стенах. Среди них были на этот раз скабрезные, что несколько смущало его, — не прицепился бы отец. Но озабоченный Сулейман не замечал ничего вокруг. Он не сводил взгляда с Ильмурзы.

— А здесь разве нет тебе счастья, га? — спросил он зло.

— Не обязательно, отец, всем в одном месте счастье искать, — уклонился от прямого ответа Ильмурза.

Сулейман понял, что не получит от сына прямодушного ответа, и, стараясь не повышать голоса, заговорил как можно убедительней:

— Плохого ничего в том нет, сынок. Люди с незапамятных времен счастья ищут. И впредь будут искать. Человеку без счастья жить невозможно… Вот ты, — придвинулся Сулейман вместе со стулом к сыну, — говоришь, что не обязательно счастье в одном месте искать. Правильно! Присоединяюсь. Счастье — оно не золото, это золото в одном месте на приисках ищут. А родник счастья для трудового человека, где бы ты ни искал его, один — честный труд. Нелегкое счастье у рабочего человека, зато красивое! Такого ни за какие деньги не купишь. Чтобы его найти, вот что нужно! — протянул он вперед свои натруженные руки с короткими, толстыми пальцами. — А у нас есть еще такие, которые вот эдак, — сделал он движение рукой, будто мух ловил, — легко хотят счастье поймать. Черное это счастье, сынок… Голова у тебя на плечах есть, — подумай хорошенько над моими словами…

Сулейман-абзы встал.

— Покойный твой дедушка, — ты его имя как свою фамилию носишь, — бывало, говорил: «Лучше я лишусь черных своих глаз, чем пойдет обо мне черная слава». В деревню ты едешь от завода, а значит, от рабочего класса, и если не выдержишь трудностей, сбежишь, — не только себя запятнаешь, не только фамилию Уразметовых, а весь рабочий класс.

— Ты меня не запугивай, отец, — сказал Ильмурза, мрачнея. — Я не школьник, которого в школу провожают.

— Ничего, иной раз не вредно и бородатым детям совет дать, — грубовато отрезал Сулейман. — Так вот, думай! Чему есть начало, тому и конец будет. Завтра еще поговорим…

Сулейман пока поостерегся открыто высказать сомнения, шевелившиеся в его душе. Может, и вправду едет человек с самыми лучшими намерениями. Зачем подрезать ему крылья? Перемена места, новый коллектив, напряженная работа — все это, глядишь, и в самом деле поможет, и человек там свое счастье найдет, которого не мог найти у станка и за буфетной стойкой. Кто ищет, тот медовое дерево находит.

— Спокойной ночи, сынок.

Сулейман тихонько прикрыл дверь и осторожными шагами прошел через темную залу в свою комнату. Малюток не слышно. Спят, видать, крепким сном. Ну и пусть спят, пока беззаботная пора.

Все эти дни на заводе в центре внимания были Котельниковы. Директор объявил им благодарность и выдал денежную премию. Их портреты были опубликованы в газетах. Пантелей Лукьянович, который иначе не величал старшего Котельникова, как живодером, теперь рассыпался перед ним в похвалах.

В кузнечный цех повалили со всего завода слесари, токари, сверловщики, сварщики. Кто издали, молча приглядывался к их работе, сравнивая с работой других кузнецов, кто подходил поближе, задавал вопросы, входил во все тонкости. Одним из первых, — на всех парах, как он сам выразился, — прибежал Алеша Сидорин. Котельниковы по новому методу ковали деталь с минимальным допуском. Это приводило Сидорина в восторг.

— Понимаете, вы и мою производительность увеличиваете. И здорово! А главное — меньше металла в стружку уйдет. Мирово получается!

Сулейман Уразметов не утерпел и тоже отправился в кузнечный цех посмотреть, как справляются Котельниковы со своей новой затеей.

Братья Котельниковы работали во второй смене. Чтобы не мешать им, Сулейман остановился, заложив руки за спину, немного поодаль. Он то наблюдал за огромными молотами Котельниковых, то оценивал работу других кузнецов — их было здесь человек десять. Прежде всего он отметил вот что: на фоне захламленного, беспорядочно заваленного разными деталями и огромных размеров листовым железом цеха глаз приятно поражали чистота и порядок у молотов Котельниковых. Ни одной лишней, ненужной детали, ни куска металлического лома на полу. И пылающая жаром нагревательная печь стояла как-то иначе, чем у других, ближе к молоту и удобнее. Но главное было не в этом. Сулейман залюбовался легкими и точными движениями старшего Котельникова. Казалось, он работал играючи. А огромный молот как бы послушно смотрел в глаза хозяину, — так точно и красиво мял он раскаленное добела железо, которое вертел клещами Котельников.