«Из очередной бани, бедняга», — подумала Гульчира. И этот глубоко порядочный человек, душой болевший за свой цех, показался ей в эту минуту жалким.

С другого конца коридора приближались, весело переговариваясь, Поярков с Маркелом Генриховичем. Проходя, они кивнули головой Гульчире. Что-то заставило Гульчиру обернуться. Те тоже обернулись. Щеки Гульчиры обдало жаром.

Из планового отдела вышел, держа в одной руке шапку, в другой накладные, заведующий центральным складом Хисами Ихсанов. Его широкое, мясистое лицо лоснилось; водянистые глаза, как всегда, были устремлены в какую-то точку на потолке. Увидев Гульчиру, он приостановился.

— Сестренка, — уставясь своими вытаращенными глазами, обратился к ней Хисами, — не видела ли нашего уважаемого Маркела Генриховича? Никак не найду…

Гульчира, у которой еще пылали от стыда щеки, показала рукой в ту сторону, куда ушли Зубков с Поярковым.

Открыв дверь в партком, она увидела Гаязова, Матвея Яковлевича и отца. Едва Гульчира появилась, старики встали. Гаязов тоже поднялся, — видимо, они уже кончили разговор.

— Так вот, — сказал Матвей Яковлевич, протянув парторгу руку. — Пусть Поярков вернет Елизавете Самариной незаконно захваченную квартиру. Их всего-навсего двое — жена да он сам… Пока поговорите с ним как с членом партии. А будет петушиться, — другие меры примем.

— Пусть лучше добром возвращает, — сверкнул черными глазами Сулейман. — Весь цех требует этого.

Старики ушли.

Парторг поинтересовался, занимается ли комсомол подготовкой смены уезжающим в деревню рабочим. Оказалось, что комитет больше занимается проводами, а насчет подготовки квалифицированной смены еще и не думал.

— Проводы отъезжающих — хорошее дело, но комсомол должен и о заводе позаботиться, Гульчира. Много молодежи работает в аппарате управления. Нельзя ли кое-кого перевести на производство? Хорошо бы группа молодежи выступила с обращением… А потом это можно обсудить на общезаводском комсомольском собрании.

Потом он говорил о пионерских комнатах, о том, что там необходимо организовать дежурство комсомольцев.

И, словно между прочим, в конце беседы, сказал, что нужно еще одного человека послать главным инженером МТС. Нет ли заявлений от инженеров-комсомольцев.

Возвращаясь к себе в комитет, Гульчира думала: «С завтрашнего же дня начну беседы с молодежью. И всех членов бюро обяжу… А кого бы рекомендовать инженером в МТС?»

Почему-то вспомнился Гена Антонов. Вот кого можно было бы послать в деревню, будь он инженером.

Гульчире не нужен был список, она и без того знала наперечет заводских инженеров и техников комсомольского возраста. Она перебирала их в памяти одного за другим. Дойдя до Азата Назирова, она вдруг приложила руку к груди — так сильно кольнуло в сердце, что передохнуть не могла. Желая успокоить себя, подумала: «Да разве Назирова пошлют в деревню… Начальник самого большого цеха… Крупный специалист… Автор нового проекта… Директор ни за что не согласится».

Гульчира вдруг вспомнила, что Назиров в эти самые минуты ходит по Москве, и впервые за все время размолвки, охваченная беспокойством за судьбу назировского проекта, подумала: «Как-то он там? Отстоит ли?»

На доске объявлений появился новый приказ. Строго запрещалось начальникам отделов и цехов задерживать сотрудников сверх положенного времени. Спустя несколько дней Муртазин решил самолично проверить, как выполняется приказ.

По рассеянности, не взглянув на табличку на двери, Муртазин зашел в помещение комсомольского комитета и строго спросил, заставив вздрогнуть сидевшую в задумчивости Гульчиру:

— Почему задержались?

Узнав свояченицу, Муртазин подумал с досадой: «В цех пойдешь — на тестя, на шурина натыкаешься, в управление — на свояченицу». Но внешне старался держаться приветливо.

— Здравствуй, свояченица! — протянул он руку Гульчире.

— Здравствуй… — Гульчира запнулась, не зная, как назвать его.

Муртазин улыбнулся.

— Не решаешься на работе назвать меня зятем! Валяй, говори — товарищ директор. Я не обидчивый. Почему так поздно засиделась?

— С комсомольскими делами.

— Я разве в комсомольский комитет забрел? — улыбнулся Муртазин. — В таком случае молчу. Ну, какие дела собирается вершить комсомол? — спросил Муртазин немного погодя.

Гульчира рассказала.

— А почему к нам никогда не заходишь, Гульчира?

— Все времени нет, Хасан-абы.

— Время у каждого в руках. Нужно только уметь им пользоваться.

Взявшись за ручку двери, Муртазин улыбнулся и покачал головой:

— Так никак не хочешь называть меня джизни, Гульчира? — И погрозил покрасневшей Гульчире пальцем: — Ну, погоди у меня!..

Едва стихли шаги директора, Гульчира прыснула со смеху. Но дверь тут же открылась снова — в комитет начала сходиться молодежь. Раньше всех пришла Шафика со своими подружками.

— Заходите, девушки, заходите, — приветливо встретила их Гульчира. — Усаживайтесь. Вы, вероятно, уже знаете, зачем я пригласила вас.

— Знаем… Знаем… — наперебой защебетали девушки.

— Ну и как? Надумали?

— Надумать-то надумали, да… страшновато немного, — призналась, краснея, Шафика. — Я со старшим братом советовалась. Он не против. Мать не знает, что и посоветовать. Подруги не очень одобряют. Я если перейду, то только токарем в механический. Но, говорят, резать железо — не женское дело.

— Не стали бы смеяться, — подхватила другая девушка.

— Стыд-то какой, если не справимся!.. Со старого места уйдем, на новом непригодны окажемся!..

Гульчира дала девушкам высказаться. Не прерывала, не противоречила. Из перешептываний она поняла, что есть еще какая-то причина, удерживающая их.

Гульчира понимающе улыбнулась. Она тоже девушка и сочувствует им. Что говорить, сейчас они одеты чисто, на них красивые платья. В глазах пестрит — такое богатство оттенков. Парням любо смотреть на них, приятно пожимать такие белые ручки. А перейдут они на станок — так не походишь. Придется облачиться в черный халат, голову повязывать платком… И руки не будут уже беленькими, мягонькими. А уж маникюр — наверняка прощай! Под ногтями грязь набьется. И полетит «мудрое» изречение Айнуллы-бабая, что девушки как цветы — украшение жизни. Да и замуж им надо выйти.

— Смотри-ка, откуда ты узнала наши мысли, Гульчира? — удивилась «пламенная» Шафика. — Ума не приложим, что теперь нам делать…

— Завтра утром придете, скажете, что надумали. Если выразите согласие, — напечатаем от вашего имени обращение к заводской молодежи с призывом переходить на работу к станку. Вроде того, как Котельниковы сделали. Вы знаете, как рабочие отнеслись к их призыву. И ваш также единодушно поддержат. Будете первыми ласточками… А за вами уже пойдут остальные. И об этом подумайте. Договорились?

Открылась дверь. Вошел долговязый Баламир Вафин, а за ним похожий на медвежонка Саша Уваров и еще несколько ребят.

— Что за первые ласточки? — забасил Саша Уваров. — Куда улетают?

— Вот!.. Ничего не могу поделать с ними, Гульчира! — пожаловался Баламир. — Агитирую, агитирую, — слушать ничего не хотят.

Девушки захихикали.

— Чего зубы скалите! — сердито прикрикнул Баламир. — Вон сестра Сашки окончила десять классов… в институт не попала. Я говорю ему: веди на завод. А он смеется…

— Ты не с Сашкой разговаривай, а с его сестрой, — сказала Гульчира. — Какой же ты джигит, если не умеешь девушку уговорить…

— Я?.. — Баламир бросил быстрый взгляд в сторону Шафики. Та опустила глаза. — Не имею ни малейшего желания.

Девушки направились к выходу.

— Так твердо, девочки?.. Завтра жду вашего ответа! — крикнула им вслед Гульчира.

Девушки поманили Гульчиру в коридор и шепотом, чтобы не слышали парни, стали просить устроить все без обращения.

— Да чего вы боитесь?

— Нет, нет, Гульчира. Если будете печатать в газете, совсем не перейдем… Кто мы такие? Что сделали? В газетах пусть пишут о таких, как Котельниковы…