— О чем это они там шептались? — спросил Гульчиру Баламир, небрежно перелистывая журнал. — Подумаешь, секреты…

— Да, секреты… — неуступчиво бросила Гульчира. — А ты даже перед девушками не стыдишься выставлять себя беспомощной размазней, Баламир. Да кто тебя такого полюбит?

— У него уже есть щебетуха-пташечка, — сказал, смешливо морща нос, Саша Уваров.

— Неужели?! — исподлобья посмотрела на Баламира Гульчира.

Чтобы не выдать смущения, парень ниже склонил над журналом усыпанное веснушками лицо.

— Знаешь, Гульчира, он забыл Шафику и втюрился в какую-то десятиклассницу, — выболтал Саша тайну Баламира. — Сам не видел, но люди говорят, чуточку горбатая.

— Знай себе свою Майю!.. — крикнул, зло сверкнув глазами, Баламир.

— Что Майя? Майя — как жаворонок… в небесах витает, — продолжал балагурить Саша. — Ее не приходится уговаривать, чтобы в цех переходила.

Стояли суетливые предпраздничные дни. Председатель завкома Пантелей Лукьянович Калюков проводил бесчисленные заседания и собрания.

Муртазин, посидев около получаса на одном из таких собраний, ушел раздраженный.

Завод не выполнил плана октября по готовой продукции: подвели заводы-поставщики. Муртазина поражало, как может Калюков разводить в такой обстановке словесную кашу, да еще и достижениями какими-то хвастаться. А впрочем, что ему. За выполнение плана отвечает ведь директор. Отберут переходящее знамя? За это тоже в первую очередь краснеть положено директору. «При Мироныче, скажут, знамя всегда в наших руках было, а приехал Муртазин, — живо потеряли». На пленумах, на конференциях опять-таки имя директора поминать будут.

Уже известно было, какой из заводов является ближайшим претендентом на знамя. Зеленодольский. Муртазин представил себе Чагана, расплывшегося в самодовольной улыбке, его цепкие руки, вспомнил нелепую его приговорочку: «Крутится-вертится шар голубой», — и все в нем запротестовало. Нет, Муртазин не может этого допустить. Да Чаган его так засмеет, что людям на глаза не покажешься.

Но главное было не в этом. Муртазин дал слово в Москве, что поведет дело как следует. А что получается?

Он давно предчувствовал беду и не раз подтягивал и распекал начальника сборочного цеха. Но еще чаще Зубкова. Ибо сборочный цех больше других зависел от заводов-поставщиков. А с ними вел дела Зубков. Маркел Генрихович давал клятвенные обещания сделать все возможное, но выполнять их не выполнял, ссылаясь на объективные причины. А какое Муртазину дело до объективных причин? Он их никогда не признавал, а сейчас тем более.

«Погодите, забегаете у меня», — мрачно думал он.

Вошла секретарша Зоечка и доложила, что из Москвы вернулся Назиров.

— Где он? Пусть зайдет! — оживился было Муртазин. Но, бросив взгляд на пришибленного Назирова, тотчас понял все. Карие глаза его сузились, приобрели холодно-злое выражение. Буравя ими Назирова, он коротко спросил: — Провалил?

— Да, — кивнул Назиров, заранее приготовившийся к хорошему нагоняю.

Но, к его величайшему изумлению, Муртазин не взорвался.

— Садись, — сказал он Назирову, и взгляд его смягчился. — Садись и выкладывай все без утайки — где был, с кем говорил, почему не одобрили проект?

И, когда Назиров, краснея за свою неудачливость и малоопытность, приступил к рассказу, Муртазин выслушал его уже совершенно спокойно, иногда даже одобрительно кивал головой. Даже самые критические моменты он воспринимал с редкой для него сдержанностью. Ни разу не возмутился, не прервал. И только когда Назиров явно запутывался, Муртазин переспрашивал или поправлял его. Выслушав все, он прижмурил глаза и, уставившись куда-то в угол большого окна, задумался. Время от времени его резко очерченные твердые губы кривила едва заметная насмешливая улыбка. Но к кому она относилась, Назиров не знал. Не знал он и того, каких неимоверных усилий стоило директору сохранять спокойствие, и в конце концов решил, что директор ухмыляется его беспомощности в этих делах.

— Так, — обратился вдруг Муртазин к Назирову, — вы поехали в Москву с намерением наступать и совершенно не приняли в расчет меры обороны, не укрепили, так сказать, свой тыл. Вот в чем ваша большая ошибка. Это и моя вина — не догадался предупредить вас об этом. Там, — кивнул он головой на окно, — не такие люди сидят, чтобы давать молоко просящим воду. Малейшее сомнение, малейшая неточность — возвращают обратно. Иначе и нельзя, — закончил Муртазин со вздохом. — Сам так-то многим возвращал. Дело государственное. Приходится… семь раз мерять, один отрезать. Ничего, не падайте духом. Надо учиться воевать. Вы пока прошли, так сказать, первый тур. — Муртазин улыбнулся. — Неудачно, это верно. Но ведь недаром говорится: за одного битого двух небитых дают. Готовьтесь, через месяц поедете еще раз.

— Ну нет, больше я туда не ездок, — решительно заявил Назиров.

Муртазин холодно посмотрел на него, но и на этот раз не повысил голоса.

— А это, Назиров, называется трусостью. А хуже трусости нет ничего! Если вам разок дали по зубам, не отступайте, злитесь пуще. Кстати, и по зубам-то вам дали совсем легонько, не до крови. Ведь идею-то вашу не отвергли, придрались только к частностям. Отдохните — и за работу. И молчок! Никому ни звука, что проект забракован. Скажите, что оставили для более подробного ознакомления.

Назиров ушел. Неудача Назирова не была для Муртазина неожиданностью. Ничего другого он и не ждал от первого захода. И все же было очень неприятно. Чаган небось уже пронюхал. Потирает, по всей вероятности, руки от удовольствия: «Очень хорошо! Пусть на своей шее почувствует, что значит быть директором на периферии».

Муртазин выкурил папиросу. Мысли его снова вернулись к плану. Необходимо немедленно найти какой-то выход, иначе придется примириться с фактом поражения. Что бы придумать?..

Снова вошла Зоечка и доложила, что приехал Семен Иванович Чаган и просит принять его.

«Этого еще недоставало!» — подосадовал Муртазин. Но отказывать в приеме Чагану не стал.

— Зовите, — обронил он.

Чаган колобком вкатился в кабинет и долго тряс Муртазину руку. Чаган держался свободно, на приятельской ноге. Муртазин был насторожен и лишь из приличия изображал улыбку на лице.

— Впрягся, значит, — заговорил Чаган, расположившись на диване. — Крутится-вертится шар голубой?.. Как с планом? Вытянул?

— Как будто, — ответил Муртазин, чувствуя, как жаром обдает все тело.

— Знамя, значит, не отдашь?

— Думаю, что нет.

Семен Иванович мгновенно смолк. Улыбка сползла с его лица. Такой вот, без маски веселого балагура, он выглядел куда более приятным. Муртазину даже стало жаль его. Бедняга! Видно, из кожи лез, чтобы заполучить первое место в соревновании.

— А я, признай, Хасан Шакирович, все же честный человек, — снова заулыбался Чаган и сразу стал неприятен Муртазину. — Ведь попридержи я натяжные станции — вы бы сели. Кстати, как они работают? Жалоб нет? Дай, решил, заеду к Хасану Шакировичу, своими глазами посмотрю на эти самые станции.

Они отправились в сборочный, затем в испытательный цех. Семен Иванович говорил без умолку, хвастался своими станциями, но в то же время не спорил, когда указывали на недостатки. На ходу его быстрые глазки прощупывали самые темные уголки цехов. И Муртазина вдруг охватило подозрение, что Чаган вовсе не своими натяжными станциями интересуется, а приехал затем, чтобы проверить, как обстоят дела на «Казмаше».

Когда Чаган уехал, Муртазин долго стоял неподвижно посреди кабинета, точно прислушивался к далекому грому, перекатывающемуся по-над невидимым лесом, потом быстрыми шагами подошел к телефону.

— Зоечка, Зубкова ко мне.

Маркел Генрихович, прилизанный, подтянутый, в прекрасном коричневом костюме, с ярким — в меру — галстуком, немедленно появился в кабинете и положил на стол отпечатанные на машинке листки. Это был праздничный доклад Муртазина. Но Муртазина сейчас интересовало не это. Он бросил на Зубкова тяжелый взгляд.